теперь, мол, житья от них не стало. Потом он еще ворчал, что студенты подрывают репутацию города. И себе тоже вредят. Но не думайте, будто он стриг всех под одну
гребенку. Есть, мол, и хорошая, правильная молодежь. И ей приходится страдать из-за того, что вытворяет меньшинство. То бишь, радикальные элементы.
- Помню,- заговорил Линдау,- однажды… кажется на празднике фирмы, сидели мы с ним в уголке и болтали. Вдруг он, как всегда, ни с того ни с сего завелся и пошел разглагольствовать, любимого конька оседлал. Я дословно не помню, но смысл был примерно такой: до тошноты опротивели ему все эти радикалы, плетущиеся в хвосте у
идеологических лидеров Опротивела эта толпа: на каждом углу проповедуют затверженные по книжкам утопии, а после имеют наглость принимать аплодисменты, хотя таланту-то ни на грош, все чужое! Сыплют обвинениями и огульно именуют реакционным все, что их раздражает, будь то мозоль или теплое пиво… И заложено это самое… как же он сказал, дай бог памяти… а-а, в спинном мозгу «Кларте», «Тидсигналь»
Ничего себе, верно?
- Да уж,- сказала женщина лет сорока пяти, Барбру Густафссон. Голос у нее был визгливый, с кальмарским акцентом.- Эрик, я бы сказала, придерживался весьма
трезвых взглядов, и хихикать тут не над чем. Ясно? Постыдились бы его памяти…
Хольмберг взглянул на нее: длинная серая юбка старомодного фасона, остроносое лицо.
- А, брось ты! - отмахнулся Линдер и тихо пробормотал: - Ведьма косная.
- И, по-моему, он был религиозен,- добавила Барбру Густафссон.
Все расхохотались - до такой степени это заявление противоречило тому, что рассказал Линдау.
Хольмбергу фромовская речуга показалась отнюдь не смешной. Хотя Линдау, повидимому, очень точно воспроизвел и его голос, и возмущенные жесты. Судя по реакции фрекен Густафссон.
- Ладно,- сказал Линдер.- Попробуем все же остаться беспристрастными. Он был не так глуп. Хотя и несколько старомоден.