Чарли привлек Джои к себе, гладил по голове.
— Ты меня любишь, — сказал он. — Вот уж никогда бы не подумал.
— Мы могли бы попробовать, — сказала она. — Почему бы нам не попробовать?
Джои прильнула к нему, и ей виделся не толстяк в летах, а тот сокровенный человек, которого другие не знали или успели забыть. Молодой, полный надежд, он мечтал стать хорошим писателем. А кто Чарли Лоусон теперь? Им гнушаются, его сшибают с ног, обманывают, разносят в пух и прах, употребляют так и сяк, и теперь только она еще помнит того сокровенного человека, которым ему не суждено было стать. Чарли, думала она, Чарли, Чарли. Они опустились на кровать и чуть ли не благоговейно помогли друг другу раздеться. И, глядя на ее жесткое, твердое лицо, он испытывал нежность, нежность владельца.
— Помоги мне, — попросил он. — Помоги мне жить.
Норман познакомился с ними в чьей-то квартире в Сохо. Жирненького, с розовыми щечками звали Морли Скотт-Харди. Он был в белой рубашке с монограммой, малиновом вельветовом пиджаке, серых фланелевых брюках и коричневых замшевых туфлях. Его бледные пухлые телеса пупырились, и оттого, хоть он был не такой уж толстый, создавалось впечатление, что он, того и гляди, лопнет не там, так тут. Волосы у него были жидкие, ротик круглый, слюнявый, глазки робкие, с поволокой. Он поигрывал тростью с золотым набалдашником. Но ум за этим дурацким фасадом таился нешуточный, острый. Его молодого приятеля звали Пип. Красивый брюнетистый юнец вроде бы иллюстрировал детские книги.
Когда Скотт-Харди и Пип пригласили Нормана в квартиру, которую снимали на Слоун-стрит, он тут же принял приглашение: деваться ему было некуда.
Над камином висела обрамленная фотография Сладкого Рея Робинсона[131]. По гостиной были раскиданы подушки, повсюду колыхались драпри. Скотт-Харди налил Норману водки с томатным соком и, извинившись, куда-то отлучился. Тем временем Пип — на нем был черный свитер под горло и модно линялые джинсы — растянулся на ковре так, словно готовился принести себя в жертву.
У книжных полок на столе наподобие прилавка были разложены журнальчики, в изобилии пересыпанные суждениями Скотта-Харди о литературе. Из справки об авторе Норман узнал, что Скотту-Харди тридцать один год, он критик, издал два сборничка стихов.
Вернувшись, Скотт-Харди, долго, как кошка о хозяйскую ногу, терся о диван и лишь потом сел и налил себе водки
— Боюсь, что я в подпитии. — Он явно этим гордился.
Пип смотрел на Нормана во все глаза, и в глазах его читалась тревога.
— Вы — американец, — сказал Скотт-Харди. — Что ж, значит, есть от чего отталкиваться.
— Как, по-твоему, Морли, чем он занимался?
— Понятия не имею.
— Что, если он водитель грузовика?
Щечки Скотта-Харди заколыхались.
— Tu penses?[132] — спросил он.
— Или борец-вольник?
Норман обескураженно почесал в затылке.
— Дайте-ка я вам еще налью, — любезно предложил Скотт-Харди.
— Экая жалость, что его не было с нами в прошлую среду, — сказал Пип.
— Пип!
— Что я такого сказал? — Пип с озорной улыбкой обратился к Норману: — В среду к нам приходил Генри Джеймс.
Норман вопросительно посмотрел на Скотта-Харди.
— Это — писатель, — сказал Скотт-Харди.
— А. А, понимаю. В прошлую среду?
— Угу.
— Мы устраиваем сеансы, — сказал Скотт-Харди.
— И что же вам сообщил Генри Джеймс?
— Ничего особенного.
— Да будет тебе. Расскажи ему.
Скотта-Харди, похоже, одолевали сомнения.
— Ну же.
— Я спросил Джеймса — не он ли прототип главного героя «Американца»[133], а он ответил: «Еще чего, молодой человек!» Ужасно находчиво, правда?
Норман осушил налитую ему рюмку.
— На прошлой неделе, — сказал Пип, — к нам пришел мальчишка, который в тысяча восемьсот девяносто втором году умер в Манчестере от туберкулеза, но он был неграмотный и, прямо скажем, скучный.
— И часто вы устраиваете сеансы?
— Довольно часто.
— Нет. Больше не устраиваем. — Скотт-Харди все вертел стакан в потной, розовой ручке. — Мой исповедник запретил.
— Расскажи ему про Ванессу.
— Пип!
— Давай-давай. Не вредничай. Расскажи.
— Ванесса заставляет столы летать.
131
Рей Робинсон (1920–1989), по прозвищу Сладкий Рей, — американский боксер, неоднократный чемпион мира.