— Ну что ж, — сказал Норман. — Всего вам доброго.
— Погоди. Выпей на дорожку.
— Нам нужно спешить, — сказала Зельда.
— Она права. В таком случае, другим разом.
Боб пьяно пялился на Нормана. Раньше Норман, думал он, никогда так себя не вел. Опасливо покосившись на Зельду, он прикидывал, как долго Норман вышагивал взад-вперед по их улице — в надежде вдруг да и повезет встретить его, — прежде чем решился прийти без приглашения. Боб глянул на часы. Мне надо быть у нее через сорок пять минут, подумал он. Ну, так я чуть опоздаю. В порядке исключения.
— Послушай, — весело начал он, — почему бы тебе не пообедать с нами. Мы как раз направляемся в китайский ресторанчик в Суисс-Коттедже, верно я говорю, детка?
У Зельды кровь отлила от лица.
— Вообще-то мне нужно еще в одно место, но…
Боб хлопнул Нормана по спине.
— Пошли. — И, торжествуя, обратился к Зельде. — Принести тебе пальто, детка?
— Нет, благодарствую.
Они сели в машину и поехали в ресторан на Финчли-роуд. Всю дорогу Боб без умолку острил. Норман вышел из машины первым, и Зельда тут же вцепилась в руку Боба.
— Доживи я хоть до ста, — прошипела она, — этой дурацкой выходки я тебе не забуду.
Боб засмеялся, шлепнул себя по коленям.
— Не пригласила его остаться — получай, — сказал он.
— Ну и паршивец же ты.
— Будет тебе, — сказал он, — пошли поедим.
В ресторане Боб с ходу заказал два двойных виски.
— Извините, я на минуту отлучусь, — сказал он. — Надо позвонить.
Норман неуверенно улыбнулся Зельде.
— Что, если сделать вид, будто мы в наилучших отношениях и поговорить? — спросил он.
Но Боб вернулся, прежде чем Зельда успела ответить.
— Линия занята, — объяснил он.
Они заказали много разных блюд — решили отведать от всех понемногу.
— Ошибка Нормана в том, — сказал Боб, — что он — сталинист-скороспелка.
Зельда не засмеялась.
— Как все это восприняли? — спросил Норман.
— Ты не поверишь, — сказал Боб. — Да я бы и сам не поверил, но Винкельман разрыдался, когда узнал, как погибли еврейские писатели[148]. Ты же знаешь, он к партии потянулся прежде всего из-за антисемитизма. Считалось, что в России антисемитизм, кавычки открываются, вне закона, кавычки закрываются, а ты что, об этом не слышал?
— Ну а сам-то ты, — спросил Норман, — ты-то что думаешь?
— Если это правда, — ответил Боб, — тогда и это преступление, и любые другие должны быть разоблачены. Но слышь, Норман, я двадцать лет назад вступил в партию, потому что считал человеческую жизнь священной, а капиталистическую систему бесчеловечной. Я и по сей день так думаю. Если Сталин допустил ошибки, если он — тиран, это, что и говорить, стыд и позор, вместе с тем я не исключаю, что социализм неизбежно должен был пройти через эту стадию. — Боб встал. — Извините. Я мигом вернусь.
Норман смотрел, как Боб, пошатываясь, пробирается к телефону между прихотливо расставленными столиками.
— Ты ничего не ешь, — обратился он к Зельде.
— Я не голодна.
До возвращения Боба оба так и не проронили ни слова.
— Линия, чтоб ей, все еще занята.
На самом деле никто не брал трубку. Боб гадал, куда бы могла деться Салли.
— Какого черта. — Он заказал еще виски. — Так на чем я остановился? — спросил он.
— На Сталине, — сказал Норман, — вот на чем.
Боб рассматривал Нормана помутневшими от выпитого глазами. А ведь он холостяк, думал Боб. И по всей вероятности, должен знать хорошего абортмахера. Надо его попытать.
— Посмотри на это так, — сказал Боб, — если одно поколение и принесли в жертву, то хотя бы на этот раз люди погибли не бесцельно. А ради будущего своих детей.
— А ты посмотри на это вот так, — сказал Норман. — Сдается мне, что, кроме политических заслуг, у таких людей, как мы, ничего другого за душой нет. Осознать это в сорок очень тяжело.
— Вот уж не думала, что тебя это все еще заботит, — ввернула Зельда.
— Заткнись! — прикрикнул Боб.
— Боб, он давно показал свое политическое лицо. Он…
— Молчи! Сама не понимаешь, что несешь. Послушай, — язык у Боба заплетался, — Норман, я — гуманист. Я верю, что человеческая жизнь священна. На том стоял и стою. — Боб не без труда встал. — Извини, я мигом назад.
Зельда раздавила сигарету в тарелке жареного риса.
— У нас сегодня гости, — сказала она. — Ты не хотел бы прийти?
— Рад бы, да занят, — сказал Норман.
— Пожалуйста, скажи Бобу, что я тебя пригласила, но ты занят.
148
Речь идет о И. Фефере, Л. Квитко, П. Маркише и других членах Еврейского антифашистского комитета, обвиненных в государственных преступлениях и шпионаже и расстрелянных в 1952 г.