Много таких историй осталось со мной навсегда. Но остались и те невыразимые впечатления, без четких очертаний, не облеченные в слова. Они кружатся, переворачиваются, плывут, как под парусом. Какое-то периодическое гудение чудесного баса Глигория: «Живу, как царь? Не-е-е-ет, как свободный человек!» Какие-то яркие точки, посыпанные фиолетовой пылью, колышущееся пламя огня, скрип сырой ветви, кривая арфа внезапного дождя, месяц, турецкой саблей лежащий на дне моря, среди облаков, черных кораллов. Вода, клокочущая в котелке. Отблеск огня на лицах, шапка, надвинутая на нос. И робкий шелест листьев одинокого тополя над нашими головами. И это блаженное погружение в сон, когда усталость тела очищает и изгоняет все злые помыслы, которыми, и только ими, полнится наше подсознание. Отданный на волю воде, которая течет, как время, я понял: все, что происходит сейчас, однажды будет называться «в прошлом году», да так и с рыбной ловлей и с беседами рыбаков — дни на воде всегда превращаются в истории.
Так же случилось и с моим Данило, когда после серьезного длительного рыболовного поста я наконец-то нашел нового друга из лодки, одержимого и немножко Рипа ван Винкля,[20] каким и должен быть настоящий рыболов, при этом я самого себя не исключаю, безумие всегда уравновешивает безумие. Да и от старого Николича я наслушался историй, тех или иных, а потом их обнаруживал в его романах и сборниках повестей. Вот как он рассказывал:
Был рабочий день, люди — на полях или в садах. Кто-то в хлеву, с коровами. Все те, о которых мы и не задумываемся, и уж тем более не благодарим их за парное молоко, горячий хлеб, свежие персики.
Я спустился через виноградник в темноте. В предрассветных сумерках закинул удочки. Закурил, сидя на траве, спустив ноги с подмытого течением берега. И на рассвете увидел какого-то рыбака выше по течению, который проверял сети. Достает багор, трясет сеть. Но я не вижу, что бы он наклонялся достать рыбу или положить ее в лодку.
Он далеко, где-то метрах в ста.
Вода относит его, время от времени он веслом возвращает лодку на прежнее место.
Я возился с карпами. Только положу в садок одного, сразу второй клюет, еще больше, килограмма на полтора.
От постоянного приготовления приманки из мамалыги и закидывания удочек у меня голова шла кругом. Сосредоточенный на удочках, я и не взглянул бы на того рыбака, если бы он что-то мне сказал.
Оборачиваюсь, вижу: он далеко от берега, но сеть не вытаскивает, а гребет веслами. С трудом разбираю слова.
— Что такое, друг?
— Сейчас ты у меня увидишь что такое «дружба», за то, что ты тут в темноте натворил!
Он направил лодку ко мне, оценивая, где лучше пристать.
— Ты о чем?
Мне защищаться нечем, а он настоящий великан.
— Теперь вижу, кто у меня крадет рыбу из сетей.
Он схватился за ветви склонившейся ивы, но тут, на мое счастье, быстрое течение делает поворот, и он запутывается в ветвях. Но продолжает грозить.
— Ты у меня, братец, воровать больше не будешь.
— Ты чего, Миленко!?
Я оборачиваюсь и, слава богу, вижу одного из тех, с которыми познакомился здесь, на рыбалке. Мате или Здравко, не важно. Тот великан все еще держится за ветви над водой и говорит:
— Он у меня всю рыбу украл, все сети пустые!
— Ты что такое несешь! Да ты хоть знаешь, кто это?
— Да какая мне разница, пусть свое получит!
— Не связывайся с Срджей, это его кум…
Но тут его вода как-то отрывает от ивы, несет вниз по течению. Он начинает невольно работать веслами, пытаясь освободиться от ветвей и продолжая грозить, как грозят отступающие, стараясь показать, что это не бегство.
Храбрец уплыл. А я спрашиваю:
— Что это за Срджа?
— Начальник милиции в Инджии.
— Мой отец ловил рыбу и зонтом — начал было рассказывать Данило, когда мы сидели в лодке, наклонившись над водой и ожидая, что начнет клевать. Встали мы на самом рассвете, пересекли большую реку, заплыли в протоку, привязали лодку к старой иве над широким глубоким омутом, где крутились наглые лещи, забросили приманку, поставили спиннинги… и ждали. Ожидание на рыбалке — это самое странное ожидание на свете, под облаками. Время здесь исчисляется особым способом, всеми чувствами, но не часами. Час на воде — как год, или как минута, в зависимости от того, как это ощущается древним инстинктом охотника, который есть в каждом из нас. Солнце взошло, издалека доносился гул линии электропередач, такое непрерывное, монотонное, усыпляющее з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з.
20
Персонаж фантастической новеллы (1819) американского писателя Вашингтона Ирвинга, символ отставшего от жизни человека, который проспал полжизни.