– Можно мне с ним повидаться?
В огромной кровати Аркадий странным образом казался маленьким, но палата была такой обширной, что в ней терялось даже это ложе. Палата была намного просторнее, чем ожидала Тесс; если начистоту, она была больше квартирки, в которой она жила в Нью-Йорке. В громаднейшем помещении радовали глаз расставленные тут и там светильники и растения в кадках. Кардиомонитор попискивал среди оборудования системы жизнеобеспечения, окружающего постель больного.
Тесс видела фотографию молодого Аркадия. Он стоял, не улыбаясь, в черно-белом одеянии на пирсе Сент-Кильда, позируя для семейного снимка вместе с женой и сыном. Аркадий почему-то всегда не любил фотографироваться. Ее поразили тугие мускулы, выглядывающие из-под коротких рукавов, и гладкая кожа груди в расстегнутом вороте. Теперь его грудь, обнаженная и покрытая электродами, была дряблой и производила жалкое впечатление, но главное заключалось в том, что кое-где на ней не осталось участка неповрежденной кожи. Она была сморщенной, как шарик, который долго носился по ветру после того, как закончился праздник.
Доктор некоторое время тактично помалкивала, а потом заговорила тихим голосом, чтобы не будить больного:
– Человеческое тело не предназначено природой для того, что, судя по всему, выпало в свое время на долю мистера Кулакова. Физически он был силен, однако изношенность его органов и травмы заставляют предположить, что он долго подвергался сильнейшим психологическим и физическим испытаниям.
Вновь воцарилась непродолжительная тишина. Тесс взяла кисть руки Аркадия и провела большим пальцем по топографической карте, оставленной на его коже жизнью. На ощупь огрубевшая сухая кожа казалась шероховатой, словно бумага.
– Он был во время войны в концлагере… в Польше, – наконец произнесла Тесс.
– Господи! – вырвалось у докторши. – Понятно… Это частично объясняет состояние внутренних органов, а также его странное поведение. Знаете, дело в том, что многие люди, пережившие различные травмы в зоне ведения боевых действий, – солдаты, врачи, гражданские, – по мере старения начинают регрессировать из-за этих травм, с которыми им ранее удавалось справляться. В случае с мистером Кулаковым, когда мы имеем дело с прогрессирующим маразмом, существует вероятность, что он вернется к такому стилю поведения, какое характеризовало его прежде. Я повидала немало переживших холокост пациентов, страдающих маразмом. Они начинают жить в постоянном страхе, что их заберут в концлагерь. Запасаются продуктами в магазинах, так как в своем воображении вернулись в сороковые и теперь борются за жизнь. Поведение, описанное вами, будет повторяться чаще и чаще: бесцельное хождение по ночам, потеря ориентации, он перестанет узнавать родных, будет закапывать вещи в землю… Мне неприятно это говорить… Извините, но со временем эти симптомы только усугубятся.
– И мы ничем не можем ему помочь?
Врач печально улыбнулась. Вместе они следили за тем, как поднимается и опускается грудь больного.
– Я знаю, что вам сейчас непросто, Тесс, – сказала она. – Если вы пожелаете, то у нас в штате есть психолог, который помогает людям, очутившимся в подобных ситуациях. Также мы сотрудничаем с раввином, который…
– Нет, нет, – быстро отказалась Тесс. – Я не еврейка.
– О-о-о… Извините, я подумала… Дело в том, что, согласно нашим записям, миссис Кулакова лечилась тут несколько лет назад. И она часто виделась с раввином.
– Да. Это Рашель, жена Аркадия… Я никогда с ней лично не встречалась, – заявила Тесс, которая много слышала о бабушке Адама, умершей задолго до того, как сама она вступила в игру. – Рашель была очень религиозной, а вот Аркадий не таков. Он не был иудеем и в концлагерь попал по политической статье. После свадьбы Рашель попыталась обратить его в свою веру, но тщетно. Она расстраивалась из-за этого, но что она могла поделать?
По неизвестным ей мотивам Аркадий хотел иметь как можно меньше дел с еврейской общиной, хотя и взял в жены Рашель – щепетильную, порывистую польскую еврейку, которая была в Аушвице примерно в то же время, что и Аркадий. Когда они познакомились в Мельбурне, то удивились этому совпадению, начали встречаться, влюбились друг в друга и зачали Джона, их единственное дитя, отца Адама, который в конце концов взял себе в жены шиксу[27], что, по заверению Рашель, разбило ей сердце и должно было свести ее со временем в могилу.
Рашель и впрямь умерла молодой, через несколько лет после рождения внука. Причиной послужило то, что в концлагере она стала подопытной во время проведения нацистами одного эксперимента. Ей впрыснули кое-то вещество, приведшее к остановке роста ее печени. Печень ее осталась такой же, как у десятилетней девочки. Когда стало ясно, насколько серьезно больна Рашель, Аркадий принялся неистово бушевать, проклиная нацистов, ругая последними словами врачей, которые были не в состоянии ее спасти, жалуясь на Бога, в которого не верил. Иногда на него находили вспышки слепой ярости, и тогда ему нужна была огромная боксерская груша, чтобы выместить на ней свою злость. Но ничто не помогало. Рашель умерла. После этого Аркадий, и без того не особенно общительный, начал сторониться людей и теперь вообще мало с кем поддерживал контакт.