В XVII веке в кремлевских мастерских стало производиться большое количество разнообразного оружия, строевого и парадного. Оружейная палата изготавливала украшенные чеканкой, резьбой по кости, эмалью, инкрустацией, золотой и серебряной насечкой шлемы и доспехи, сабли и щиты, ружья и пистолеты. В украшении оружия, в его орнаментах ощущалось влияние Востока, а не Европы, ведь на Руси с древнейших времен оружие покупалось в Иране и Турции. Тем не менее изделия Оружейной палаты несут на себе ярко выраженные черты русского национального своеобразия. Только взглянув на эти ерихонки, панцири, бердаши, булавы, перначи или на инкрустированный узорами трав приклад пищали, можно сразу определить, что это оружие не европейское и не восточное, а наше, русское.
Но все нововведения встречали сильное противодействие не только среди бояр и церковников, но и в народе. Новое приходило с трудом, преодолевая веками сложившиеся обычаи и традиции, рождалось в муках противоречий. Скажем, в 1672 году в Москве зародился театр, а в 1675-м вышел именной указ «О неношении платья и непострижения волос по иноземному обычаю». В нем говорилось:
«Великий Государь указал: Князя Андрея Князя Михайлова сына Кольцова-Мосальского из Стряпчих написать по Жилецкому списку за то, что он на голове волосы у себя постриг. А Стольникам, и Стряпчим, и Дворянам Московским, и Жильцам указал Великий Государь свой Государев указ сказать, чтобы они иноземных Немецких и иных извычаев не перенимали, волосов у себя на голове не постригали, тако ж и платья, кафтанов и шапок с иноземских образцов не носили, и людям своим потомуж носить не велели. А будет кто впредь учнет волосы постригать и платье носить с иноземного образца, или такое ж платье объявится на людях их: и тем от Великого Государя быть в опале, и из высших чинов написаны будут в низшие чины»[26].
Любивший иноземные обычаи и одевавшийся по-немецки, правда, лишь для полевания (охоты), Никита Иванович Романов вызывал этим негодование церковников. Однажды патриарх попросил у него эту одежду, будто бы для образца, и всю изрезал на мелкие клочья.
Василий Осипович Ключевский считал, что Алексей Михайлович «одной ногой еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении». И все же отец Петра I сделал одинаково много как для развития могущества России, так и для ее последующего преобразования. И один из примеров тому — Измайлово.
Все это видел и воспринимал юный Петр. Ведь ему приходилось жить в Измайлове с его садами-огородами, заморскими растениями, зверинцами и заводами. Естественно, талантливый, любознательный юноша обратился не к старому, а пошел вперед в деле реформ и различных нововведений. Вот почему Измайлово представляется мне одним из самых значительных корней будущей державы, созданной Петром. Измайлово родилось и тут же умерло для того, чтобы появился на свет преобразователь России.
С. М. Соловьев в своем труде «История России с древнейших времен» проводит резкую границу между царствованием Алексея Михайловича и последующими событиями. «Здесь мы оканчиваем историю Древней России, — пишет он. — Деятельность обоих сыновей царя Алексея Михайловича, Федора и Петра, принадлежит к Новой истории». Но так как мы придерживаемся другого взгляда, ленинского, считая, что новый период истории России наступил со 2-й половины XVII века, можно сказать, Измайлово есть не что иное, как последняя страница истории Древней Руси и самая первая страница новой истории.
Чем больше читаешь об Измайлове, тем больше видишь, что тут еще много неясного, неопределенного, таинственного. Много споров по поводу Измайлова было между архитекторами и историками. Документов сохранилось достаточно, хуже обстоит дело с изображением древнего Измайлова: гравюра Ивана Зубова (около 1731 года), рисунок А. Дюрана (1839 год) и две картины неизвестных художников начала XIX века — вот, пожалуй, и все, если не считать реконструкций и планов самого Алексея Михайловича.
«Книги берутся из книг». Когда я впервые услышал этот афоризм, все во мне возмутилось, запротестовало. «Может быть, чьи-то книги и берутся из других, — думал я, — но не мои. Я никогда не пользовался чужими идеями и мыслями, чужой техникой и стилем: моя тема, мой материал, моя манера, мое отношение к миру просто не могут ни в коем случае повториться». Но когда я глубже вдумался в эту фразу, то понял, что заключенный в ней смысл, как это ни парадоксально, все-таки верен. Само желание писать уже не оригинально. Способ самовыражения при помощи пера и бумаги не нов. Кто же еще, как не написанные до тебя книги, дали тебе понятие об индивидуальности пишущего, заставили тебя найти свою тему? Да и сама история приходит к нам, главным образом, в виде исписанной бумаги. И потом, в мире нет ничего одинакового, начиная от материков и кончая клеткой. И, если бы кто-то другой сел за книгу об Измайлове и при этом пользовался теми же книгами, получилось бы все совсем иначе. Итак, поскольку книги берутся из книг, я позволю себе время от времени рассказывать о них и цитировать из них.