Неизвестно, до каких пор продолжалась его переписка с Марией Карловной. Думаем, что недолго. Не знаем даже, когда именно Куприн узнал страшную весть: 23 ноября 1924 года умерла их дочь Лида.
Это темная история, подробностей почти нет. Отдельные тревожные нотки звучат в письмах Марии Карловны Куприну: «По правде говоря, я и не думала, что “судьба ее вынесет”, слишком мне казалось, что она опустилась». Плохая наследственность, она пила или что-то похуже? Известно только, что 4 февраля 1924 года Лида родила сына, которого назвала Алексеем. Наверняка хотела угодить отцу, который мечтал о сыне Алексее. А через десять месяцев умерла; ей было всего 22 года.
Мария Карловна внуком не занималась. В 1924 году Иорданские вернулись из Рима в Москву, и вскоре она стала первым литературным секретарем в открывшемся журнале «Новый мир». Правда, проработала недолго: заменили «партийным товарищем». Она служила в различных издательствах; после кончины Иорданского в 1928 году стала персональной пенсионеркой Республики, лицом во многом привилегированным. Жила тихо, одиноко, в хорошей квартире в районе Остоженки. О том, что по первому мужу была Куприна, больше не вспоминала и вряд ли думала, что еще когда-нибудь увидит Александра Ивановича.
К этому времени он написал две книги, отрезавшие ему путь домой.
Прощен?
Эти две книги — повесть «Купол Св. Исаакия Далматского» и роман «Юнкера» с одобрением были встречены русской эмиграцией. Первая в героических тонах рисовала поход Северо-Западной армии на красный Петроград, вторая поэтизировала юнкеров (которые в советских учебниках истории были прописаны как враги новой власти, мешавшие ее установлению).
Куприн хотел оправдаться, заслужить прощение за «Поединок». Он устал от ответственности за эту книгу, устал внутренне съеживаться и готовиться к отпору при всякой встрече с кем-то из офицеров. Теперь его упрекали и в том, что «Поединок» повторно вышел в Париже, в известном издательстве Боссара, в переводе на французский[73*]. Дескать, хорошее же мнение сложится у бывших союзников о русских офицерах, которых теперь во Франции тысячи. Не спасало от упреков и то, что он написал послесловие к французскому изданию, где воспел русскую армию. В канун 1926 года в разговоре с английским писателем Стивеном Грэмом Куприн признавался: «Знаете, я пришел к заключению, что никогда не следует писать ничего, что выставляет вашу родину в плохом свете. Ни один гений никогда не станет писать плохо о своей стране. Посмотрите, например, на Киплинга. <...>. Наверное, у вас, в английской армии, встречаются пороки, о которых в применении к русской армии я писал в “Поединке”. Но Киплинг не стал бы упоминать о них. А я написал книгу. Все в ней было верно, но я был не прав»[376].
Первым появился «Купол...» — им Куприн открыл свое сотрудничество в монархистской газете «Возрождение». Повесть печаталась с 6 по 26 февраля 1927 года, а в 1928 году вошла в одноименный сборник. Она стала первой большой вещью писателя после продолжения «Ямы», вышедшего в далеком 1915-м.
Откуда же взялись силы и вдохновение? Тому были и объективные и субъективные причины. Бывший белый офицер и начинающий литератор Николай Рощин, парижский приятель Куприна, вспоминал: «Как любил он военных! О себе говорил, что не только не жалеет о том, что получил военное воспитание, а наоборот — что вечный его грех то, что из него вышел “плохой офицер”. Говорил, что военная школа воспитывает в человеке лучшие его рыцарские качества: прямоту, честность, гордость, неустрашимость. Когда строем проходили по улице французские солдаты, столь далекие от нашей блестящей русской выправки, весь вытягивался на тротуаре, замирал, по-строевому стоял “смирно”»[377]. И еще из воспоминаний Рощина: Куприн жаловался, что «проходу не дают за “Поединок”»: «А ведь никто ни разу не подумал, что это дела доисторические, почти сейчас же послешпицрутенские, ничего общего не имеющие с временами предвоенными. Да и какого черта... какого черта смеют судить об офицерской среде все эти сыновья уездных бакалейщиков? Вы знаете..., я как-то спросил одного из них: “Да вы сами читали ‘Поединок’?” Он замялся: “Конечно, читал”. — “Ну, в чем же там дело?” “Признаюсь, — говорит, — подзабыл, но, кажется, там слесарь дает пощечину гвардейскому офицеру, а вы как автор, конечно, сразу стали на сторону слесаря». Это причины объективные.
73*
Первый французский перевод повести, о котором мы рассказывали в главе «“Поединок” замедленного действия», вышел в 1905 году (см.: