Они встретились 1 июня 1937 года. Две жены Куприна, две бывшие подруги детства. Последний раз они виделись в ледяном Выборге 1919 года, в той сумасшедшей жизни, когда никто не мог поручиться за завтрашний день. Обеим тогда не было и сорока, теперь перевалило за пятьдесят. Рассматривали друг друга: Мария Карловна, всегда бывшая болезненно-худой, располнела; Елизавета Морицовна точеную фигуру сберегла, но носила теперь очки. Она предупредила Марию Карловну, что Александр Иванович неузнаваем, он очень болен, но та даже представить себе не могла, до какой степени.
Что сталось с тем богатырем, который одной левой сажал ее себе на плечо? Который, ревнуя, в бешенстве завязывал узлом ложки?
«Первые минуты мое сознание не мирилось с тем, что я вижу Александра Ивановича, — вспоминала она, — настолько он был не похож на себя. <...>
— Кто это, Лиза? — с беспокойством спросил жену Александр Иванович. Голос его был хриплый, не громкий и без всяких интонаций.
— Муся пришла.
— Сашенька, это я — Маша.
— Маша, — узнал меня по голосу Куприн. — Подойди ближе».
Вспомнили «дядю Коку», умершего еще в 1915 году (Куприн попросил передать ему привет), потом Лидочку. Мария Карловна обрадовала Куприна, что у него есть внук Алеша, сын Лиды, но этого он понять не мог: какой же внук, если Лида умерла. Уходила Мария Карловна с тяжелым сердцем.
В тот же день Александру Ивановичу пришлось принимать генерального секретаря Союза писателей Ставского, который отправил отчет о встрече в ЦК ВКП(б) на имя Молотова:
«Сообщаю, что на другой день после приезда писателя А. Куприна в Москву состоялась с ним беседа у меня и Всеволода Иванова.
Крайне тягостное впечатление осталось от самого А. Куприна. Полуслепой и полуглухой, он к тому же и говорит с трудом, сильно шепелявит; при этом обращается к своей жене, которая выступает переводчиком.
Не без труда удалось выяснить у них обоих, что:
— “Никаких планов и намерений у нас нет. Мы ждем, что здесь нам скажут”.
— “Денег у нас хватило только на дорогу. Сейчас сидим без денег”.
— “Хорошо бы нам получить под Москвой или Ленинградом домик небольшой, в котором мы жили бы; а Александр Иванович — отдохнувши и поправившись — писал бы!”
Прошу разрешения организовать А. Куприну санаторное лечение (месяц–полтора) и устройство ему жилища под Москвой или Ленинградом — силами и средствами Литфонда СССР.
Сообщаю, что Гослитиздат подготовил к изданию 2 тома произведений А. Куприна, что даст ему около 45 тысяч рублей гонорара».
Эта записка, поданная 3 июня 1937 года, была рассмотрена на заседании Политбюро через четыре дня. Постановили организовать писателю санаторное лечение и подыскать ему, как говорили тогда, жилплощадь. Куприны этого слова не поняли, но заикнулись о том, что вот бы их зеленый домик в Гатчине. Красногвардейск! — мягко поправили их. — Нет больше названия Гатчина. Однако обнадежили. Елизавета Морицовна хотела быстрее увезти мужа из Москвы, бесконечные визиты и эмоции его совсем обессилили.
Номер Куприных превратился в проходной двор, шли знакомые и незнакомые. Заглянул Алексей Толстой, о котором Куприн отзывался с нежностью: «Спасибо Алеше — похлопотал за меня»[406]. Приходил Телешов и ушел в тихом ужасе.
Корней Чуковский, находившийся в это время в санатории под Ленинградом, записал в дневнике: «Приехал в СССР (судя по газетам) Куприн. Я мог бы исписать 10 тетрадей о нем. Я помню его... молодого, широкоплечего, с умнейшим, обаятельным лицом алкоголика, помню его вместе с Уточкиным... помню, как он только что женился на Марии Карловне, как в Одессе он играл в мяч — отлично, атлетически... вижу его с Леонидом Андреевым, с Горьким... Последний раз я видел его у себя на квартире (4 марта 1919 года. — В. М.). Он пришел ко мне вместе с Горьким и Блоком. Ему было 48 лет, и он казался мне безнадежно старым — а сейчас ему 68, говорят: он рамоли»[407].
Приходили к Куприну знакомиться и молодые советские писатели. Без лишних церемоний явился Валентин Катаев, принес недавно вышедшую повесть «Белеет парус одинокий» о той старой Одессе, которую они оба знали. Наверняка вспоминал роковой полет Куприна с Заикиным на аэроплане: в тот день он, еще мальчишка, сидел на трибунах. Александр Иванович доверился Катаеву и ходил с ним гулять по Москве, о чем тот вспоминал: «Медленно переступая ногами и держась за мой рукав, Александр Иванович то и дело останавливался, осматривался и шел дальше с мягкой улыбкой на лице»[408]. В отличие от русских парижан, старавшихся избегать такого печального зрелища, как больной Куприн, москвичи с радостью подходили поздороваться или на бегу кричали «Привет Куприну!». Так, по многим воспоминаниям, было в первые дни пребывания нашего героя в Москве.
406
Цит. по: