А что же в Париже?
Париж узнал о случившемся 1 июня из газет, перепечатавших сообщение ТАСС. «Со времени перехода Савинковым советской границы[76*] — это самый большой удар по эмиграции», — заявил Мережковский[409]. Это один из отзывов на отъезд Куприна, опубликованных Андреем Седых в «Последних новостях»; гораздо мягче высказались Бунин, Тэффи, сожалевшие, что больше никогда не увидят Александра Ивановича. Тэффи его защищала:
«Его уход — не политический шаг. Не для того, чтобы подпереть своими плечами правителей СССР. И не для того, чтобы его именем назвали улицу или переулок. Не к ним он ушел, а от нас, потому что ему здесь места не было. Ушел обиженный. Ушел, как благородный зверь, — умирать в свою берлогу.
Не он нас бросил. Бросили мы его.
Теперь посмотрим друг другу в глаза»[410].
Сам Седых, опрашивавший коллег, описал отъезд писателя, о чем ему могла рассказать только Мария Ивановна Гликберг.
«Садясь в вагон и прощаясь с дочерью, которая через несколько месяцев также намерена ехать в Россию, А. И. сказал:
— Я бы, кажется, если бы мог, пошел бы в Россию по шпалам».
Выходит, Александр Иванович понимал, куда едет? Или Мария Ивановна сказала так намеренно? Ясности в этом вопросе, похоже, не установить.
«Эмиграция вылила на вас много чернил», — написала родителям через неделю после их отъезда Ксения. И чуть позже: «Некоторые завидуют, другие плачут, а третьи говорят гадости». Конечно, «русский Париж» жадно читал советскую прессу. С изумлением, смешанным со злостью, было встречено обширное интервью с Куприным в «Литературной газете»:
«— Я бесконечно счастлив, — говорит А. И. Куприн, — что советское правительство дало мне возможность вновь очутиться на родной земле, в новой для меня советской Москве...
— Я в Москве! Не могу прийти в себя от радости. Последние годы я настолько остро ощущал и сознавал свою тяжелую вину перед русским народом, чудесно строящим новую счастливую жизнь, что самая мысль о возможности возвращения в Советскую Россию казалась мне несбыточной мечтой. Эти мои опасения угнетали меня, давили. И, не скрою, я не решался очень долгое время просить у полпредства разрешения возвратиться в Советский Союз.
С непередаваемым нетерпением ждал я дня отъезда в СССР, оторванность от которого, повторяю, я тягостно переживал последнее время.
Я рвался на родину, преследуемый в то же время единственной мыслью — простит ли меня народ мой.
И здесь, в Москве, я хочу сказать советскому читателю, новому замечательному поколению советского народа искренне и убежденно: постараюсь найти в себе физические и творческие силы для того, чтобы в ближайшее же время уничтожить ту мрачную бездну, которая до сих пор отделяла меня от Советской страны.
— Я еще не знаю, знакомы ли молодому поколению русских читателей мои дореволюционные произведения, но хочу думать, что многие из моих повестей и рассказов не утратили для них интерес.
Глубоко волнующее, естественное для писателя чувство удовлетворения испытал я в первый же день моего приезда в Москву, когда узнал, что Государственное издательство художественной литературы намерено выпустить двухтомное собрание моих старых сочинений. Когда же я ознакомился с намеченным содержанием моего двухтомника, я испытал надежду, что советский читатель примет мои книги доброжелательно.
Советский читатель чрезвычайно требователен и строг. И он прав. К художественному произведению, к искусству, к литературе родины нужно относиться со строгими требованиями.
Моя писательская гордость будет удовлетворена, если и я в своих новых произведениях сумею пойти вровень с требованиями народов СССР к своей литературе. Я преисполнен горячего желания дать стране новые книги, войти с ними в круг писательской семьи Советского Союза»[411].
Если советский читатель, привыкший к определенной риторике, не видел в этом интервью никакой фальши, то тех, кто знал Куприна в последние годы, обмануть было невозможно. «Возрождение» не могло не съязвить, намекнув на то, что это «слова, якобы сказанные Куприным, которых опровергнуть, конечно, ему не позволят»[412].
Для русской эмиграции важно было понять: отъезд был осознанный шаг или нет? Поэтому наседали на друзей Куприна. Мария Ивановна Гликберг объясняла, что Александр Иванович в последнее время иногда не узнавал даже жену: «Ему можно было сказать, что он едет в Россию, и через 5 минут он об этом забыл бы... С таким же успехом, как его увезли в Москву, его можно было увезти куда-нибудь под Париж, и он ничего не понял бы, и ко всему отнесся бы с безразличием»[413]. Об этом же говорил и приятель писателя, врач Владимир Унковский, которому Александр Иванович признался как-то, что хочет ехать в Россию:
76*