Их навещали сотрудники Пушкинского Дома[79*], в фондах которого оказались некоторые вещи, вынужденно брошенные когда-то Куприным в гатчинском доме, например, детский альбом Ксении с семейными фотографиями (он до сих пор хранится в ИРЛИ). Но в целом посетителей стало меньше; и по причине болезненного состояния писателя, и по причине удаленности Лесного проспекта от центра. Воспоминаний об этом последнем годе жизни Куприна почти нет, а одна из фотографий, сделанная в феврале 1938 года, запечатлела его в постели. Потом пойдут снимки, на которые тяжело смотреть. Они будут сделаны летом в Гатчине.
К этому времени Куприны отказались от своего зеленого домика. Расселить живущих в нем людей все не удавалось, они не хотели никого беспокоить и вполне были довольны квартирой на Лесном проспекте. Отказались и от значительной компенсации за домик — 70 тысяч рублей. Пускай эта сверхмечта Куприна и не сбылась, но в июне 1938 года он все-таки попал в свою Гатчину и жил напротив своего домика. Их пригласила бывшая соседка Александра Александровна Белогруд.
Это был грустный и краткий отдых. Елизавета Морицовна, совершенно измотанная уходом за мужем, видела, что он тает. В конце июня начались самые страшные дни: мужу стало плохо, на «скорой помощи» его увезли в Институт усовершенствования врачей в Ленинграде, потом она услышала страшный диагноз.
В квартиру на Лесном проспекте Александр Иванович больше не вернулся. 10 июля 1938 года его прооперировали. В Париж полетело письмо:
«Милая моя родная девочка,
ничего радостного о папе тебе сообщить, к сожалению, не могу: у него рак пищевода!
Операция ему сильно облегчила — его питают через желудок, он очень посвежел, но надолго ли это?
Сейчас проснулся (он много спит, к его счастью), и первое слово — а дочка моя где, моя Ксения? Я ему показала твой портрет с собакой, он сказал: “Какая она у нас красивая”.
К счастью для него и к великому горю моему и для родных, конечно, он умственно в притупленном состоянии.
Я, конечно, чувствую себя придавленной судьбою. Сама понимаешь, смотреть на любимого человека и знать, что спасти невозможно!
В смысле ухода и в окружении все, что только возможно, он имеет: и лучшие врачи, профессора и знаменитости около него.
Что возможно для спасения или, вернее, для продления его жизни, все делается» (24 июля 1938 года).
Елизавета Морицовна была близка к помешательству. Муж не отпускал ее ни на минуту, все время держал за руку, от чего ее рука затекала. Пытался что-то говорить, а она находила в себе силы записывать его последние слова:
«Я чувствую, что меня что-то вздернет, даже испуг будет, а потом я поправлюсь.
Я глупею, с головой что-то делается — помоги же мне, позови доктора.
Я не хочу умирать, жизни мне хочется. Ксению скорей позови, я не могу без нее больше.
Перекрестился и говорит: “Прочитай мне ‘Отче наш’ и ‘Богородицу’, — помолился и всплакнул. — Чем же я болен? Что же случилось? Не оставляй меня”.
Мамочка, как жизнь хороша! Ведь мы на Родине? Скажи, скажи, кругом — русские? Как это хорошо!
Я знаю, что я иногда схожу с ума и бываю тяжел, но, милая, будь со мной милостива.
Я чувствую, что что-то ненормально, позови доктора.
Посиди со мной, мамочка, так уютно, когда ты со мной, около меня! Мамочка, я люблю смотреть на тебя.
У меня теперь какой-то странный ум, я не все понимаю.
Вот, вот начинается, не уходи от меня, мне страшно».
Первого августа Александра Ивановича перевезли в Научно-практический институт скорой помощи. Елизавета Морицовна сообщала дочери, которую отчаялась дождаться:
«Милая моя единственная девочка,
нет слов, как мне тяжело тебе писать, что папочка тает с каждым днем...
Хотела тебе писать ежедневно, но как только сяду — рука не поднимается и слезы душат. Вчера поднялась температура и трясла лихорадка — взяли кровь на исследование, нет ли малярии? Если не малярия, то это ужасно! Врач говорит, что у него независимо от простуды может быть каждую секунду воспаление легких. Ужасно, потому что еще лишнее страдание для него. <...>