Однако самый интересный момент в некрологе не этот. Говоря о тайном отъезде Куприна из Парижа, Алданов употребил то же глубоко символическое слово, которое связано с бегством Толстого из Ясной Поляны, — уход. То есть осознанное, годами выношенное, выстраданное решение, которому помешать уже ничто не могло. Наверное, Адланову хотелось, чтобы Куприн, как и Толстой, слег где-нибудь в пути, не доехал. И была бы легенда. А так: «При проблесках сознания он должен был бы в СССР чувствовать себя худо, очень худо. <...> Да, да, “увидеть снова Москву, поклониться русской земле, подышать русским воздухом”, все это так, а дальше что? Дальше советская жизнь, необходимость к ней приспособиться — ему, с его характером, в шестьдесят восемь лет! Я надеюсь, что проблесков сознания у него не было»[423]. Жестко, если не сказать — жестоко.
То, что это был вполне сознательный уход, почувствовал и другой современник: «...что бы ни говорили о состоянии Куприна перед отъездом, отъезд этот был все же именно его “выходкой”, во всяком случае, вполне в его, купринском, стиле. Теперь, вспоминая былого Куприна, как-то сразу становится ясно, что этот человек на эмигрантских чемоданах умереть не мог. А с тем, что называется общественным мнением, он всегда считался очень мало или не считался совсем»[424].
Земная жизнь Александра Куприна закончилась.
Началась его посмертная судьба — в творчестве и памяти современников.
Послесловие
Посмертная судьба Александра Куприна оказалась не менее бурной, чем земная. В ней уже участвовали другие люди, создавая другие мифы.
Елизавета Морицовна, по сути, не пережила смерть мужа. Проводив его на Волковское кладбище, она в письмах стала еще настойчивее звать дочь: «К твоему приезду наварила варенья из всех ягод и сотовый мед купила. Мне бы очень хотелось знать точный срок, когда можно тебя ждать?..» (21 октября 1938 года). Однако Ксения так и не приехала. Через год Елизавета Морицовна с ужасом за нее узнала о начале в Европе новой войны, а еще через год — о том, что Париж без боя капитулировал перед германским фашизмом. Связь с дочерью прервалась.
Елизавета Морицовна ухаживала за могилой мужа, на которой в 1939 году появилось надгробие, в своей квартире организовала небольшой музей, вела переговоры с киностудиями и издательствами, переписывалась со старыми друзьями и начала работать над воспоминаниями. Она ни в чем не нуждалась: получила персональную пенсию, к тому же была наследницей половины авторских прав. Другую половину она передала внуку Алеше Егорову. Видимо, от душевной тоски в октябре 1940 года Елизавета Морицовна устроилась на работу в Академию художеств хранителем фотодиатеки. Здесь ее застало начало Великой Отечественной войны, затем блокада Ленинграда.
О годах, проведенных Елизаветой Морицовной в полумертвом городе, известно мало. Она переехала жить в Академию художеств, поближе к людям, была бойцом МПВО, страдала дистрофией, но Ленинграда не покидала, продержалась до лета 1943 года. И вдруг 7 июля решилась на страшный шаг. О том, что тогда случилось, лишь недавно стало известно из письма сотрудника академии, архитектора Германа Германовича Гримма, своему коллеге:
«..в эту “Академическую” идиллию ворвалось вчера событие, хотя и давно назревавшее, и все же тяжелое и грустное: повесилась у себя в комнате Е. М. Куприна. Ее психическое состояние давно уже не вызывало сомнений в тяжком заболевании.
Мучительные мысли о том, что против нее что-то замышляют, о том, что ей чего-то кто-то хочет сделать неприятное... все это нарастало уже давно. Тем не менее никому не хотелось думать о возможности такой трагической развязки. Как ни привычны стали мы за это время ко всякого рода смертям — такая смерть все же производит тягостное впечатление»[425].
Хотя в письме и сказано прямо о тяжком заболевании, то есть душевной болезни Елизаветы Морицовны, все же возникает невольно мысль: а может, ее и вправду травили? И за то, что немка, и за то, что столько лет прожила в эмиграции, и что дочь там осталась. Отсюда уже шаг до версии, озвученной в телефильме «Ксения, дочь Куприна» (2012): якобы Елизавета Морицовна повесилась после того, как кто-то сказал ей, что Ксения погибла во французском Сопротивлении. К слову, Ксения, пытаясь много лет спустя узнать судьбу матери, не поверила в самоубийство, утверждала, что мама была христианка. Она не знала о душевной болезни.
423
424