— Значит, Бутурлин ворота запер, а Шемет Шелепин меня ловить приехал? — заговорил он медленно, зловеще. — Что ж, моих людей тут тоже сотни две наберется: пойдем тотчас, схватим Федьку Бутурлина и Шелепина этого да и повесим на башне! — Он кусал губы, наливалось лицо, грубея голос. — А сами пойдем в Полоцк к князю Репнину, подымем все войско, пошлем к Думе, в Москву — не хотим Ивана на царство!
Он задохнулся. Келемет молчал, в полумраке казалось, что глаза его фосфорно засветились, но ответил он бесстрастно, тихо, только осел сипловато голос:
— Поздно. Разве не знаешь? Князь Михайло Репнин в Москву отозван был, и там во время вечерни его в храме зарезали. А князя Кашина[41] тоже так, но на утренней молитве…
Это окатило, как ледяной стужей, это было уже не человечье, а то, оно, с которым не договариваются. Седой Репнин и полководец Кашин добывали царю и Полоцк, и Нарву, и другие города, а их зарезали в храме, на глазах у праотцев, у святителей и чудотворцев российских… «Кощунник я, Андрей, молись за меня — Бог жжет кощунников неугасимо!»
— Неугасимо! — сказал Курбский вслух, и Келемет шевельнулся. — Буди всех, будем пробиваться из города!
— Поздно… Я все объехал снаружи, осмотрел. — Он шагнул к окну, послушал ночь. Дождь перестал, было тихо, — Может, только если через пролом… Там, где мы еще не заделали, возле Монашеской башни. Спустимся, а потом берегом, через пойму — туман нынче холодный, выше росту по росе. Я уже Мишку[42] послал посмотреть, как там. Наши по башням спят, спокойно все. А?
— Через пролом… А потом?
— Потом на мызу на притоке, как его… Ну к Рижской дороге. Там наш табун на отгоне. Я и туда послал двоих… Скорее, князь, светает. А если здесь биться, все одно я живым не дамся!
Еще секунду князь стоял неподвижно, опустив голову, сжатые кулаки оттягивали опущенные руки, кривился рот. Потом он сказал сквозь зубы:
— Пошли… Живыми не дадимся!
Нащупал, до боли сжал крутое плечо Ивана Келемета, а Келемет — ему.
Окно посветлело — выплыла луна, зеленоватый квадрат четко вырезался на полу, и они вышли. Проходя мимо лестницы на второй этаж, где спали сын девятилетний и жена[43], Курбский приостановился, но Келемет дернул за рукав, и он, горько сморщившись, шагнул через порог в сад.
Он больше не думал ни о чем, кроме врагов. Как в тылу у ливонцев, в разведке, он больше ничего не чувствовал, кроме холодного расчета, жестокости к себе и другим, злой радости риска. «Ты мне ответишь за все, за всех, сыроядец! — сказал он царю Ивану в упор, из глаз в глаза. — Богу карающему, шут, предатель!»
Он шагал, огромный, мускулистый, зоркий, за Келеметом; от аромата черемухи ломило виски, он ничего сейчас не хотел, кроме свободы и мести. За ним шло еще человек десять самых надежных. Все они уже ждали его во дворе и почему-то были полностью готовы, вооружены, собраны для дороги, хотя он никому ничего не приказывал.
Келемет и Гаврила Кайсаров[44] шли узкой улочкой впереди — они первыми, если встретится ночной дозор воеводы Бутурлина, должны были или обмануть, или начать бесшумное убийство. Потом шел князь и с ним Василий Шибанов, остальные — тесной кучей — сзади. Никто не говорил ни слова. В вышине, над уступами храма Петра и Павла, плыли лунные тучи, чернели кровли башен, и все спало каменно, беспробудно, только топот приглушенный ног отражали слепые дома ганзейской гильдии, мимо которых они шли. Вот поворот к крепостной стене, вот четырехгранник Монашеской башни и правее пролом, за которым в глубине низины клубился молочный туман. Черные кирпичи развороченной взрывом кладки, запах селитры, гранита, скрип врезавшейся веревки, частое, натруженное дыхание, шепот. И непрерывное сжатое ожидание окрика, огненного удара из амбразуры, вопля боевой тревоги. Но все было тихо: русские стрельцы презирали разбитых ливонцев[45], спали сторожа, спали караульные наряды при пушках. А луну то закрывало, то открывало, и скала древнего собора все чернела в высоте.
Но вот и берег, туман по плечи, вкус его во рту, однако чувства свободы не было. Теперь они брели поймой, чавкала вода, свистела осока по голенищам; они брели в плотном предрассветном тумане, как в огромном мешке, и сквозь рядно мешка медленно светало, а это значило, что их могут увидеть, потянуть шнур и затянуть горло мешка — задушить.
Они шли сквозь липкую белесую мглу как сквозь сон, еле двигая ногами, шли на темное пятно впереди — там была роща, осиновый клин, там была тропа на Печорскую дорогу. Осинник их укроет, только бы успеть, пока не рассвело! Где-то рядом скрипел дергач — луговая птица, замолк, и вот уже прутья подроста защелкали по плечам. Они остановились, прислушались — тишина. Светало все сильнее, уже видны были ближайшие осины, жидкие клоки путались в сучьях, где-то сзади далеко пропели петухи на посаде, а другие откликнулись в городе, и все оглянулись туда. Чвиркнула сонно первая птаха. Андрей услышал шорох, шаги в чаще, схватился за саблю. «Я это, Мишка!» — сказал веселый мальчишеский голос. Это был Мишка Шибанов, отрок, племянник Василия Шибанова. Мишка ездил с Келеметом в Москву. Откуда он здесь?
41
Кашин Юрий Иванович (ум. в январе 1564 г.) — князь, боярин, участник походов в Ливонию в 1558–1563 гг.; убит на церковной паперти.
42
Шибанов Михаил (ум. в 1579 г.) — племянник Василия Шибанова, слуга А М. Курбского; убит при взятки Полоцка.
43
Курбский Алексей и Курбская Ирина — сын и жена А. М. Курбского, заточены в монастыри и убиты в 1564 или 1565 г.
44
Кайсаров Гаврила (ум. в 1579 г.) — слуга и друг А. М. Курбского, опытный сотник; убит при взятии Великих Лук.
45
Речь идет о Ливонской войне 1558–1583 гг. — борьбе России с Ливонским орденом, а также со Швецией, Польшей и великим княжеством Литовским за Прибалтику и выход к Балтийскому морю; основные этапы войны: начало — январь 1558 г., русские войска заняли Нарву и Дерпт, подступали к Ревелю; 1559 г. — перемирие, ливонские феодалы, воспользовавшись им, заключили соглашение с польским королем Сигизмундом II Августом; 1560 г. — русские войска взяли Мариенбург и Феллин, орденская армия разбита под Эрмесом, распад Ливонского ордена; с 1561 г. начался второй период войны, в 1563 г. русские войска взяли Полоцк, в 1564 г. потерпели поражение на р. Улле и под Оршей; 1566 г. — отвергнуто предложение литовского посольства о разделе Ливонии; 1573 г. — взятие русскими войсками Вейсенштейна, 1575 г. — Пернова; 1577 г. — новый поход в Ливонию, овладение рядом городов и крепостей; в 1579 г. король Стефан Баторий занял Полоцк и Великие Луки, в 1581 г. осадил Псков, в том же году шведы заняли Нарву и Корелу; 1582 г. — заключение в Ям-Запольском 10-летнего перемирия, по которому Полоцк и Ливония отходили к Речи Посполитой и возвращались русские земли, захваченные польским королем; по Плюсскому перемирию 1583 г. со шведами в их владение перешли Нарва и захваченные ими русские города Ям, Копорье и Ивангород.