— Мы допросили пленных, — сказал между прочим Радзивилл, — и они доносят, что Петр Щенятев и не помышляет о сдаче. Ты знал его?
— Знал. Он не сдаст город.
— Даже если ты убедишь его?
Курбский покраснел и взглянул на Радзивилла, но тот спокойно встретил его взгляд. Было душно и жарко в дорожном лосевом кафтане, после вина и мяса отяжелел желудок, подпирало дыхание.
— Ты знаешь, что это был мой друг? — спросил Курбский сердито.
— Знаю. Потому я и ждал тебя.
— Он тем более не сдаст город, если я буду просить. Разве ты не понимаешь, что он не простит мне этого?
Радзивилл задумался. Текли минуты, за шатром смеялись чему-то у коновязей конюхи и слуги, лаяла далеко и надсадно чья-то собака, свежий ветерок доносил запах сена с реки.
— Сможем ли мы за неделю взять Полоцк? — в упор спросил Радзивилл. — Мы не можем ждать распутицы и подкреплений русским.
«Если я скажу «сможем», но город устоит, они скажут, что я хотел их погубить, а если скажу «не сможем», они скажут, что я трус и втайне на стороне Петра Щенятева, своего друга». Курбский посмотрел Радзивиллу в глаза, но эти холодноватые, честные глаза не изменились ни на йоту. «Зачем Радзивиллу испытывать меня, если он мне верит?»
— Когда мы Полоцк брали, — начал он медленно, — у нас было дворян восемнадцать тысяч, да воинов из крестьян тридцать тысяч, да стрельцов и пушкарей более семи тысяч. И еще шесть тысяч казанских татар и черемисов. — Он помолчал, успокаиваясь от молчания Радзивилла: это было внимательное и дружеское молчание. — Да стенобитные пушки и ядра мы подвозили из Смоленска по ледянке, а что у вас сейчас есть?
Радзивилл кивнул.
— Я не боюсь! — вспыхнул Курбский. — Велишь — пойду хоть завтра на штурм.
Радзивилл опять кивнул:
— Ты пойдешь на Великие Луки, в ту сторону: надо задержать Пронского и Серебряного хоть ненадолго. Я тоже думаю, как ты, но пока не говори этого никому, — Он поднял узкую ладонь над столешницей. — Никому!
Курбскому стало стыдно.
— Я всегда тебе верил, — тише и тоже чего-то смущаясь, сказал Радзивилл и дотронулся кончиками пальцев до руки Курбского.
Рука сама дернулась и убралась со стола на колени; Курбский смутился еще больше, он внутренне весь сжался от этого прикосновения: он же не виноват, что этот человек, который так любит его, еретик. «Но нельзя, хоть умри, показывать ему, как мне противно». Он рассердился на себя и вытер лоб. Радзивилл видел его смущение, но не понимал причины. Или нет, понял: он не хочет нападать на друга, на Щенятева.
— Отдохните дня два-три и выступайте, — сказал он. — Сабель пятьсот тебе хватит: нельзя их пускать в глубь Ливонии, пока мы под Полоцком. Возьми своих, и я тебе дам полк волынцев и галичан — там почти одни русские.
— Да. Дай мне свежих коней, и я выступлю послезавтра. И еще дай аркебузников-немцев. — Курбскому хотелось быть одному и лечь. — Какие еще новости? — спросил он.
— Царь велел выслать из Дерпта всех немцев. Их выслали в глушь, в Казань.
— Это же во вред ему: торговля встанет, ремесла. Да впредь и сдавать города легко никто ему не будет! Глупо это: бюргеры в Дерпте смирные и работящие, я знаю их.
— Да. Но жестокость всегда глупа и истребляет сама себя в конце концов. — Лицо Радзивилла стало мрачным. — Разве умна римская инквизиция? Лучшие люди из Франции, Италии и других стран бегут в наши свободные государства…
Впервые Николай Радзивилл заговорил о религии, и Курбский промолчал: не кальвинисту, не верящему в таинства и иконы святые, говорить о римской вере. Пусть католики и ошибаются, но они не богохульствуют, как эти… Свободные государства! Англия, Голландия, Германия? Страны еретической тьмы, вырождения христианства… А здесь? Говорят, Сигизмунд-Август равнодушен к любой вере. Говорят, что иезуиты и лютеране борются тайно, но насмерть за власть в этой стране. И кто бы ни победил, православие будет под игом, как при татарах…
Он так задумался, что Радзивилл опять тронул его за локоть.
— Из Вильно пишут, что ваш печатник Иван Федоров тоже перешел к нам, — сказал он. — Лучшие люди Руси хотят быть с нами — таков плод кровожадности Иоанна Четвертого.
— Да! — Курбский поднял голову, оживился. — Он гонит Максима Грека, всех, кто любит просвещение и мыслит свободно. Он и меня за это… А что еще?
— Посол Иоанна Жилинский[101] — ты его знал? — тайно предлагал большой выкуп или обмен за тебя. Но король сказал, что у нас не принято продавать друзей, как охотничьих собак или соколов. — Радзивилл покачал головой и презрительно щелкнул пальцами. — Жилинский не знает, что в его свите есть наш человек. Да, я забыл: этот человек сказал, что под Смоленском схватили какого-то Василия, кажется, твоего стременного. У тебя был такой? Если ты выйдешь послезавтра, тебе надо сейчас идти и хорошо отдохнуть. Я скажу Острожскому, чтобы он отобрал вам новых людей и, главное, лошадей свежих.
101
Жилинский Петр Андреевич (?) — польский шляхтич, перешел в русское подданство в 1656 г.; Жилинские — русско-литовский княжеский, польские и русские дворянские роды.