— Ты видел его у Острожских. Помнишь, там за столом утром был толстый шляхтич? Он тоже рыжий, как и его конь.
— А, это тот, кто ругал москалей и все на свете высмеивал? Я не знал, что это муж твоей сестры.
— Она ненавидит меня, мы судимся с ними уже десять лет. К тому же она католичка, хотя он греческой веры. Но он убьет тебя в угоду моей сестре. А может быть, и меня. Однажды она со слугами напала на меня на дороге и ограбила.
— Ограбила? Сестра?!
— Да. Она считала, что изумрудное ожерелье, которое я надеваю иногда, досталось мне в наследство не по праву. Она отняла это ожерелье тогда. Но мы еще посмотрим!
«Меня могли убить, да и ее тоже, или ранить… Наплевать на все ожерелья. Неужели нет управы на этого разбойника?»
— Я пошлю слуг на дорогу в Ковель: если он проезжал по ней, то люди запомнят его жеребца и скажут. Может быть, ты ошиблась.
— Когда он убьет тебя, будет поздно. Ты не знаешь этих людей.
«Да, не знаю, — подумал он, — и знать их не хочу. Но надо послать кого-нибудь проверить. И усилить охрану имения. Проклят будет этот разбой и вся их шляхетская «свобода»! Мне даже некому жаловаться. Что может сделать ковельский ратман против такого набега?»
Когда они вернулись, их ожидал урядник — староста Курбского из его пограничной деревни. Он привез связанного человека — слугу какого-то пана Малинского, который напился в корчме и говорил странные речи, что, дескать, скоро пан Курбский будет на небесах, а когда его хотели задержать, ранил одного из крестьян ножом и хотел бежать. Деревня была как раз за лесом, из которого стреляли.
— Пан Малинский — друг пана Мыльского, — сказала Мария. — Прикажи бить этого слугу и ты убедишься, что я права.
Курбский приказал посадить пленника в подвал и прошел к себе, удрученный и разгневанный. «Они убили Келемета, и я еще не отомстил за него, а теперь замышляют убить меня. Исподтишка! Змеиное племя!»
Он пошел на половину жены. Мария сидела перед зеркалом, и молоденькая девушка — ее камеристка из обедневшей шляхетской семьи[152] — расчесывала ей волосы. Курбский сел и стал смотреть. Он забыл, зачем пришел.
— Тебе надо мне что-то сказать? — спросила жена.
— Нет, нет. Когда ты причесываешься… Скоро ужин.
Она быстро глянула на него в зеркало, и зрачки их встретились.
— А потом ночь. — Он потянулся и засмеялся; он заметал, что молоденькая камеристка покраснела, и опять засмеялся. — Ты скоро будешь готова?
— Скоро, — сказала она. — Александра! Не дергай так гребнем — мне больно.
— Поторопись. — Он улыбнулся ей в зеркало. — Я пойду пока почитаю.
Она не спросила там, на опушке, ранен он или нет, но он никогда не мог на нее долго сердиться. Да и вообще за год жизни с ней он ни разу всерьез не рассердился на нее, хотя многое, что она делала, не нравилось ему и другую женщину он давно бы отругал.
Он не думал об этом, он просто сидел, ощущая горячий комочек ожидания, сидел, раскрыв свою рукопись — перевод Иоанна Златоуста[153], и щурился на свечу, на лучистое колебание, и незаметно отпадали, исчезали все мысли и ощущения, до полного оцепенения, и оставалось только желтое сияние свечи, сквознячок из вечереющего окна и мотылек, который вился вокруг огня, то взлетая, то пропадая. Это уже было когда-то, точно так же, но оцепенение мешало вспомнить. Треща, вспыхнула свеча, время сдвинулось. Курбский шевельнулся, провел ладонью по лицу: из темноты смотрел на него Иван Келемет.
Два месяца назад в этот же час так же горела здесь свеча и вилась какая-то мошка, и вошли, сказали, что во Владимире убит его слуга и товарищ Иван Келемет. Зачем сейчас здесь его лицо? Что ты смотришь, друг, чуть кося, как при жизни, спокойно, преданно, без утайки, никого не боясь? Да, таким был всегда Иван Келемет, который спас его тогда, в Дерпте, сто лет назад… Он пришел, чтобы напомнить: «Я не отомщен». И его нельзя изгнать отсюда. Наоборот, Келемет изгнал отсюда все, кроме тоски.
Курбский тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла. Кто горевал о смерти Келемета? Никто, кроме Курбского. Правда, за полгода до смерти Келемет женился на богатой молодой женщине из старинного бюргерского рода, но говорили, что она пошла за него из-за его знатности и нынешнего положения — наместника Ковеля. Келемет и должен был когда-нибудь вот так умереть — в стычке, не от болезни или старости, но никто не думал, что это совершится так быстро и так нелепо.
Он приехал во Владимир по какому-то судебному делу в марте и остановился в доме знакомого своего Василия Капли. Под вечер в этот же дом приехал пьяный князь Дмитрий Булыга[154] со слугами, затеял ссору, драку и собственноручно заколол израненного Келемета, который так и умер без отпущения грехов и не приходя в сознание. Булыга забрал вещи убитого, константинопольскую саблю, червонцы и расписки и даже отрубил палец с перстнем. По обычаям страны Курбский повел судебное дело с оглашением над трупом имени убийцы, и суд Владимирского повета заочно приговорил князя Булыгу к конфискации имения и ссылке. Однако вмешался Константин Острожский — новый воевода киевский и старый друг, и Курбский пошел на мировую: Булыга уплатил выкуп семье покойного и только на полтора года был заключен в тюрьму.
152
Семашкова Александра Петровна — княгиня Курбская, третья, гражданская жена А. М. Курбского с января 1579 г.
153
Иоанн Златоуст (между 344 и 354–407) — константинопольский патриарх с 398 г., видный идеолог восточнохристианской церкви; блестящий оратор (отсюда прозвище), автор многочисленных проповедей, панегириков, псалмов, комментариев к Библии, низложен в 404 г. и сослан.
154
Булыга Дмитрий — князь, убийца Ивана Келемета, заплативший за это выкуп и заключенный в тюрьму на полтора года.