Тем не менее, вновь на горизонте возникла фигура бывшего великого вазира Балтаджи Мехмеда-паши. Обратившись к янычарам, он призвал не слушать негодяя Нуман-пашу, который продался франкам за их презренное золото, чтобы возвести на престол десятилетнего мальчика и самому править за него. Некоторое время янычары колебались, но всё решил Морали Ибрагим-паша, который приказал кораблям подойти на минимальную дистанцию ко дворцу и открыть орудийные порты. Среди янычар пересказывали предупреждение капудан-паши — мол, если мятежники сложат оружие до первого выстрела с кораблей, они будут прощены. Если после — не видать им пощады. Яснее выразиться было невозможно, и потому янычары вняли голосу разума и бывшего вазира. Голову Нуман-паши в срочном порядке отделили от туловища и доставили султану в качестве повинной.
Мятеж был оперативно подавлен, а не менее оперативно подсуетившийся Балтаджи Мехмет-паша снова стал вазиром. Верных людей надо награждать.
Принца Махмуда дядя убивать не стал: пока у него самого нет живых сыновей, племянник оставался единственным наследником рода Мехмеда Фатиха. Но принца заперли в роскошной комнате, допуская к нему лишь немых слуг и пару пожилых учителей. Нетрудно было догадаться, что судьба мальчика, буде у Ахмеда явятся здоровые сыновья, могла повиснуть на волоске. Закон всё того же Мехмеда Фатиха предписывал по восшествии на престол избавляться от родственников мужского пола. С некоторых пор закон смягчили, и это немедленно привело к череде переворотов, как удачных, так и не очень.
На сей раз Ахмед отделался испугом. Посол России Пётр Толстой, ранее писавший канцлеру Головкину: «А предуготовление к войне чинят немалые и являются ко мне не зело приятны», — теперь депешировал в Петербург о том, что султан, хочет или нет, а должен будет начинать заваруху. Такова была его плата за то, что удержался на троне, пришлось пообещать янычарам и военачальникам новый поход против неверных. И что подогреваются эти настроения щедрыми золотыми россыпями из рук французского посланника барона де Ферриоля. «Мыслю я, купно с цесарским посланником Иваном Тальманом[17] надобно держаться», — писал Толстой, так как предполагалось, что турки традиционно арестуют посла страны, которой объявят войну, а австриец найдёт способ быстро оповестить об этом. Фон Тальман был в этом солидарен и обещал русскому коллеге сделать всё возможное, чтобы весть о войне пришла в Петербург как можно скорее. Тем более, что француза он тоже терпеть не мог.
Но пока выступать в поход против России турки не торопились. Они ждали. Ждали весны, обещанных французами денег, кораблей и военных инструкторов, сбора и подвоза припасов. А ещё — они ждали добрых вестей о том, что султан севера, Карл, свободен и вновь стоит во главе армии.
— Что означает усиление караулов, брат мой?
— Ничего хорошего. Вас собираются, прошу прощения, освобождать.
— Ничего не имею против свободы, однако, для чего сие? У меня остался лишь флот, армии больше нет.
— Иной раз и флота довольно. А за армией дело не встанет. Ради того, чтобы досадить нам, и своих солдат вам подкинут.
— Честно говоря, предпочёл бы ваших, брат мой. С ними я скорее добуду немеркнущую славу, чем с какими-то жалкими французами, которых бьют даже австрийские увальни.
— Своими я и сам покомандую. А вам я бы советовал вспомнить собственные слова насчёт наших разногласий и прочего.
— Я всё прекрасно помню. Но неужели мне нельзя немного помечтать?..
Чем дальше шло расследование, тем сильнее у «Холмса» крепло подозрение, что взрыв парового котла на флотской лесопилке был отвлекающим манёвром.
17
Иоганн Михаэль фон Тальман, австрийский посол в Османской империи, по его докладам императорскому высшему военному совету восстанавливается картина отношений дипломатов при дворе султана.