Франсуаза пронзительно вскрикнула и без чувств провалилась в атласные волны своих юбок.
Мадам Габриэль не чувствовала себя ни капельки разочарованной. Наоборот, она восхищалась месье Фонтанелем, который сумел достойно и заслуженно отомстить.
Симона осталась у окна, прикусив губу. Солнечные лучи пронизывали копну ее волос, и веснушки на коже отливали янтарем.
Кир открыл ящичек, положил в него браслет и снова запер. Так, словно не произошло ничего необычного, он обратился к мадам Габриэль и Франсуазе, которая с помощью Альфонса уже пришла в себя.
— Леди, — он отвесил обеим низкий поклон, — я удаляюсь. — Он вытащил карманные часы, откинул крышечку и прижал указательный палец к вогнутой поверхности. Затем он прикоснулся к веснушке на шее Симоны. Приподняв ее руку, он вложил в нее что-то, похожее на зернышко риса. После чего сжал ее пальцы в кулак. — Я должен вам еще двенадцать, мадемуазель. По одному за каждую веснушку.
И быстро вышел из шато Габриэль. Ворота с лязгом закрылись за ним. Затих стук копыт.
Симона разжала руку. На линии жизни, которая тянулась у нее через всю ладонь, лежал крохотный красный бриллиант. Он вернется. Еще двенадцать раз.
Глава двадцать шестая
Симона опустила руку в карман своих бриджей для верховой езды, в другой она держала книжку по истории Персии, которую презентовал ей Альфонс. Она покатала крошечный красный бриллиант между большим и указательным пальцами. Когда же, интересно, вернется Кир? А следующий бриллиант он спрячет в белой розе, в складках курдской туники или между страницами сборника стихов? Она поднесла ко рту тыльную сторону ладони, на которой, казалось, до сих пор сохранился отпечаток его губ. С восторгом она вспомнила, сколь равнодушно он отнесся к заигрыванию ее матери и как великолепно игнорировал недалекого месье Фонтанеля. Будучи не в состоянии заснуть, она решила провести большую часть дня в лесу на дальней стороне долины Африканской циветты, в обществе Золя — жеребца, названного в честь друга мадам Габриэль, Эмиля.
Серьга с красным бриллиантом — таинственный мир завораживающих красок, — которую носил Кир, побудила Альфонса вручить Симоне книгу о мифологическом значении драгоценных камней и географии их залегания. Однажды он подслушал разговор купцов и узнал, что честность в их ремесле считалась жизненно необходимой и торговцы из таких далеких стран, как Конго, Россия и даже Индия, колесили по Парижу, предлагая бриллианты нескольким избранным клиентам.
Воображение Симоны захватило происхождение бриллиантов — углеродов, сотворенных более ста миллионов лет назад титаническим давлением и колоссальными подземными температурами, пока дожди и эрозия не освободили их из плена земной коры, разбросав по поверхности земли в руслах рек, на дне океанов или в красной почве Лунды Суль[32]. Ее восхищала избирательность природы. Отчего некоторые углероды превратились в бриллианты, а другие так и остались простым графитом? Она зачитывалась историями и легендами о драгоценных камнях, получивших собственные имена и за которые была обещано вознаграждение: например, Браганса — бриллиант размером с кулак, названный в честь правящего королевского дома Португалии, по слухам, был выкраден из сокровищницы и переправлен во Францию в сундуке с сорока тысячами золотых монет.
Может быть, красные бриллианты произошли от крови обманутых рудокопов, пылающих глаз драконов, охранявших тайные рудники, или слез детей, заточенных в кандалы рабского труда? И могут ли призраки ее бабушки поделиться с ней крохами мудрости в отношении Кира и его бриллиантов?
— Кир! — снова и снова повторяла она, а затем добавляла: — Симона, — пробуя слова на вкус и пытаясь найти сходство в звучании.
Удалившись от замка на некоторое расстояние, она побежала к конюшням по тяжелой, намокшей от росы траве. Она обошла конюшни и вошла в стойло к Золя с обратной стороны. Она старалась двигаться как можно тише, чтобы не разбудить конюхов, в особенности Сабо Нуара, который не поймет ее желания остаться наедине со своим жеребцом, да еще без седла и стремян. Она погладила Золя, ощутив под пальцами знакомую шелковисто-упругую спину коня, взглянула в глаза одомашненного животного — но сегодня ей хотелось иного. К ее нынешнему настроению, в котором она пребывала с самого утра, подошла бы еще не прирученная лошадь. Она переходила из одного стойла в другое, гладила лошадей, вдыхала их запахи, нашептывала им ласковые слова. В стойле нервно переступал с ноги на ногу своенравный Мольер, он требовал свободы, и копыта его разносили запахи сена и земли. Она погремела уздечкой, потрепала арабского скакуна по холке и негромко заговорила с ним.