Фрэн подошла к телефону, набрала номер Гая и попыталась представить себе его лицо, глаза, руки, устало ссутулившуюся фигуру, идущую через весь дом к себе в кабинет. К телефону долго не подходили, и она уже собиралась повесить трубку, когда в ней, наконец, щелкнуло, и неясный голос сказал:
— Алло… Доктор Монфорд слушает.
— Гай, это Фрэн.
— А, привет, Фрэн. — Слышно было, как он тяжело дышит. — Что-нибудь случилось?
— Мистер Макфай, — сказала она. — Лэрри. — Почему-то только теперь, когда он умер, она смогла впервые назвать Лэрри по имени. — Здесь доктор Келси, и он просит тебя приехать прямо сейчас.
— Спасибо, — сказал Гай. И после паузы: — Фрэн?…
— Да?
— Нет, ничего. Спасибо.
Она повесила трубку, села за столик и вспомнила последние слова, которые сказала Гаю: «Это была просто шутка… тогда в машине… просто шутка». Боже, за язык ее, что ли, тянули!
Пришла сменная сестра и сказала, что Фрэн может идти. Было около семи. Фрэн ответила, что она еще немного подождет. Она дала сменной сестре указания, а та взяла со стола шприц и спросила: «А это для кого?» Она была толстая и старая, и шприц утонул в складках ее ладони.
— Для Лэрри Макфая… Ему уже не нужно.
— Да… C’est la vie… или, скорее, c’est la mort[12]. Кстати, «смерть» во французском — женского рода?
— Не знаю, — сказала Фрэн.
— Лекарства проверяла?
— Сейчас проверю.
— Что-то не так?
— Нет. Все в порядке.
— Что-нибудь уже сделали?
— Доктор Келси уже здесь… Доктор Монфорд сейчас подъедет.
— Кошмар, — сказала старая медсестра. Затрещал звонок, и одновременно замигала сигнальная лампочка. Она проворчала: «Этот ужасный ребенок! Этот несносный ребенок Паркер Уэлк!»
Через десять минут из лифта вышел Гай. Вид его поразил Фрэн: небрит, под воспаленными глазами глубокие тени. И походка, как у старика. Он сказал: «Фрэн…», потом отвернулся и зашаркал по коридору. Из комнаты 2«Б», куда пришла милосердная смерть, то тише, то громче доносились голоса. Потом она услышала, как миссис Роскоу спросила: «Вы хотите сказать, что можно взять либо бекон, либо колбасу?» Потом послышался голос Паркера: «Ты что, глухая? Я же говорил мисс Уолкер — томатный сок, или тут у вас, черт побери, все глухие?» Фрэн резко встряхнула головой, встала и понесла шприц с неиспользованным морфием в подсобку. Она отперла дверь, убрала морфий и начала проверять наличие лекарств, автоматически проставляя галочки. Думала она в это время совершенно о другом — о шоколадном сеттере на летней поляне, о мальчике с бархатной кожей, спящем в стойле для пони. Поэтому и заподозрила что-то неладное только тогда, когда стала закрывать дверь. Она усилием воли стряхнула с себя сон и проверила все с самого начала. Так и есть — недоставало ста граммов морфия.
В коридоре показался Гай и доктор Келси. Старый врач обнимал Гая за плечи. Он разговаривал с ним доброжелательно, тихим голосом. Фрэн держала в одной руке список лекарств, а в другой наготове шариковую ручку. Она колебалась, глядя на двух мужчин, остановившихся у лифта. Гай медленно повернул голову в ее сторону. Лицо у него было какое-то опустошенное. Она испытующе посмотрела в его настороженные глаза, затем очень медленно отвела взгляд, сделала запись в книге, положила ее обратно на полку, вышла и заперла дверь.
Подошел лифт. Она попрощалась со старой сиделкой, зашла в лифт и молча встала между Гаем и доктором Келси. Выходя, Гай пробормотал: «Нет, я скажу им сам». А доктор Келси сказал:
— Держи себя в руках, Гай. Свидетельство о смерти я сейчас выпишу.
Фрэн вышла на улицу через боковую дверь и пошла к стоянке машин. Она слышала, как сзади под ногами у Гая хрустел гравий. Когда шаги затихли, она вернулась, подошла к его машине, окно которой было открыто, и сказала тихо: «Прости меня».
— За что, Фрэн?
— За мое вчерашнее поведение.
— Забудем об этом.
— И Лэрри жаль.
— Спасибо тебе, Фрэн.
— Гай… — Ей хотелось закричать. — Гай… Гай… Гай! — Все слова вылетели у нее из головы. Она нервно засмеялась и сказала: — Между прочим, Паркер сегодня выписывается, а это уже кое-что… кое-что.
Она вдруг замолчала, повернулась и быстро зашагала к общежитию медсестер. Она чувствовала, что он смотрит ей вслед, и мотор затарахтел только тогда, когда она уже вошла в дом и села на кушетку, рассеянно думая о своем почетном знаке из зеленого фетра и о самой большой своей лжи.
Раненая лошадь, малыш в пыли и выстрел из револьвера, сделанный Гаем, — все это ей перестало сниться. Зато теперь в коротких лихорадочных снах ей грезились медсестра с толстыми ногами, забытые шпоры Поля Ривера, обед в китайском ресторане, тихий смех, нежные прикосновения рук и какая-то большая черная дыра, в которую она иногда проваливалась и летела в бездонную, все сгущающуюся темноту.