В нашу школу время от времени заглядывали чиновники из земства. К их приезду уборщица старательно мыла полы, стелила под ноги начальству цветные половики. Нас учитель заставлял украшать портрет царя, висевший в классе, еловыми ветками.
Зотов проучительствовал у нас недолго. Уже в середине первой зимы он уехал не то в Уржум, не то в Нолинск и устроился на службу в акцизе.
На его место прислали Степана Ивановича Куклина. Новый учитель был полной противоположностью Зотову. Сын бедного крестьянина, он с трудом выбился в люди, сдав экзамен за учительскую семинарию экстерном. Зная цену упорному труду, он с любовью относился к тем ученикам, которые хоть и не блистали отличными успехами, но были прилежны и любознательны. Он никогда не кричал на нас, говорил, бывало, ласково, словно отец родной:
— За грамотного двух неграмотных дают, да и то не берут, так что учитесь, ребятки, набирайтесь ума. В жизни пригодится.
Избавившись от страха перед учительской линейкой, не получая больше подзатыльников, мы стали понятливее и учиться стали охотнее. У меня тоже дела быстро пошли на лад, я стал одним из лучших учеников в классе.
Жил Куклин, как самый обыкновенный крестьянин: пахал, сеял и жал вместе со всею своею семьей. Бывало, идет в поле, обувшись в лапти — мужик да и только!
Степан Иванович был русский, но марийский язык знал прекрасно и часто объяснял нам уроки на нашем родном языке. По-марийски разговаривал и с соседями.
Однажды Степан Иванович принес на урок небольшую книжку в серой обложке. Он раскрыл ее, посмотрел на нас как-то особо значительно и торжественно произнес:
— Сегодня, ребята, я почитаю вам стихи на марийском языке.
Мы недоуменно переглянулись: стихи на марийском языке? Уж не ослышались ли мы? Говорили, что где-то в губернских городах печатались иногда календари и молитвенники на марийском языке, но мы их никогда и в глаза не видели. А тут — стихи!
Учитель начал читать, четко выговаривая каждое слово:
Дальше рассказывалось о том, как живя среди русских, молодой мариец выучился грамоте и различным ремеслам. Вернувшись домой, он зажил так, как советовали умные книги: завел пчел, «по-науке крестьянствовал» и вырастил богатый урожай. А старший брат, темный и невежественный, только и знал, что молился богу. Свое хозяйство он вел по-старинке, дедовскими методами и вскоре начисто разорился.
— Это стихотворение называется: «Знание сильнее бога», — закончив чтение, сказал учитель.
Мы были под большим впечатлением от услышанного. Прежде всего, нас поразило, что на нашем родном языке, на котором мы говорим у себя дома с отцом и матерью, между собой в школе, с соседями в деревне, на этом языке можно сочинять стихи, как на русском. Кроме того, нас взволновала сама мысль стихотворения: знание делает человека счастливым, оно — сильнее бога. А ведь на уроках закона божьего отец Федор внушал нам:
— Всевышний дал нам заповедь: «Аз есмь господь бог твой; да не будет тебе бози инии разве мене». Все, что мы имеем, все, чего достигли, идет от бога. Нет в мире силы выше бога!
Все, услышанное от Степана Ивановича, было так необычно, что я даже не решился рассказать про стихотворение отцу. Улучив минуту, рассказал Ивану. Брат пришел в восторг.
— Неужели и у нас есть свой поэт?! У русских — понятно: у них и Пушкин, и Лермонтов, и Тютчев. Но у нас-то откуда взяться поэту? Даже не верится. А насчет знания — все верно! Знание — великая сила. Ты спроси у учителя, кто написал стихотворение, как его зовут.
На другой день я подошел к учителю, спросил:
— Степан Иванович, а кто написал то стихотворение? Марийское.
Куклин ответил:
— Я сам не знаю его имени? Под стихотворением стоит подпись: Ик-эрге[16]. У народа марийского много сыновей. Один из них одарен поэтическим талантом. И еще ясно, что это — хороший, умный человек.
Позднее стало известно, что автором стихотворения «Знание — сильнее бога» был Сергей Григорьевич Чавайн, выдающийся писатель, зачинатель и первый классик марийской литературы.