— Ну, ладно, ладно, не горячись, — сказал дядя Пьер. — Если ты уж так щепетилен, отчего бы тебе не попытать счастья у молодого герцога Гельдернского?
— Вы бы еще сказали: у самого чорта! — воскликнул Дорвард. — И как только земля его носит, когда преисподняя давно уже его ждет не дождется? Говорят, что он держит в тюрьме своего родного отца и даже осмелился поднять на него руку…
Наивный ужас, с которым молодой шотландец отзывался о сыновней неблагодарности герцога Гельдернского, казалось, смутил его собеседника.
— Ты еще, видно, не знаешь, приятель, как мало значат узы крови у знатных людей, — ответил он и, поспешно переходя к шутливому тону, прибавил: — Впрочем, если даже допустить, что герцог ударил отца, то отец, я ручаюсь, в свою очередь столько раз колотил его в детстве, что в конце концов они только свели старые счеты.
— Как вы можете так говорить! — воскликнул шотландец, вспыхнув от негодования. — Стыдно в ваши лета позволять себе подобные шутки… Если даже старый герцог и бил своего сына, так, значит, мало, потому что лучше было бы этому парню умереть под розгами, чем остаться жить на позор всему миру.
— Строго же ты, как я посмотрю, судишь государей и полководцев… По-моему, лучшее, что ты можешь сделать, — это поскорее самому стать военачальником: где уж такому мудрецу найти себе достойного вождя?
— Вы смеетесь надо мной, дядя Пьер, — ответил юноша добродушно. — Может быть, вы и правы. Но почему вы не назвали известного вам храброго предводителя, у которого превосходное войско и кому можно служить с честью?
— Я не понимаю, о ком ты говоришь…
— Да о том, кого нельзя причислить ни к французам, ни к бургундцам, о том, кто, ловко удерживая равновесие между ними, сумел внушить страх двум государям и, несмотря на их могущество, заставил их себе служить.
— И все-таки я не могу взять в толк, о ком ты говоришь, — проговорил задумчиво дядя Пьер.
— Да о ком же, как не о Людовике Люксембургском, графе Сен-Поле, великом коннетабле[13] Франции, который, собрав небольшое войско, сумел укрепить свое положение и теперь так же высоко держит голову, как и сам король Людовик или герцог Карл! Ведь граф твердо стоит на середине доски, на краях которой раскачиваются его противники[14].
— Зато и падение грозит ему гораздо большей опасностью, чем двум другим, — заметил дядя Пьер. — Но вот что, мой друг: ты считаешь грабеж страшным преступлением, а известно ли тебе, что граф Сен-Поль, который тебе так нравится, первый стал постыдно нарушать обычаи воюющих сторон, предавая грабежу сдававшиеся без сопротивления или беззащитные города?
— Если так, то я начинаю думать, что все эти знатные господа стоят друг друга и что выбирать между ними — все равно, что выбирать дерево, на котором тебя должны повесить… Но дело вот в чем: этот граф Сен-Поль владеет городом, который носит имя моего патрона, святого Квентина, мне сдается, что, живи я там, мой покровитель, может быть, обратил бы на меня свое милостивое внимание, потому что у него ведь больше досуга, чем у других ваших святых, чьи имена столь популярны в народе. А вот теперь он и думать забыл о бедном Дорварде, своем духовном сыне: иначе он не оставил бы его на целый день без пищи, чтобы на следующее утро предоставить его случайной любезности чужестранца, купленной ценою холодного купания…
— Не богохульствуй, приятель, и никогда не смейся над святыми, — строго сказал дядя Пьер.
Пока он говорил, дверь отворилась, и в комнату вошла девушка лет шестнадцати. Она несла покрытый узорчатой салфеткой поднос, на котором стояло небольшое блюдце с черносливом, составлявшим во все времена славу Тура, и прекрасный чеканный серебряный кубок — произведение одного из мастеров того же города, затмевавших в искусстве тонкой чеканки всех своих соперников в других странах. Дорвард вначале невольно залюбовался прекрасным кубком, но едва он взглянул на юную прислужницу, как уже не мог оторвать от нее глаз. Его поразило прелестное личико девушки, обрамленное чудными черными волосами, заплетенными в мелкие косы и перевитыми по шотландской моде гирляндой простого плюща. Правильные черты, темные глаза и задумчивое выражение придавали ей сходство с Мельпоменой[15], а вспыхивавший по временам на ее щеках слабый румянец и беглая улыбка, сквозившая в ее взгляде и порхавшая вокруг губ, заставляли подозревать, что ей не чуждо веселье, хоть, может быть, она и не часто бывала в хорошем настроении. Квентину почудилось, что какое-то затаенное горе придавало этому миловидному юному лицу не свойственный молодости отпечаток серьезности, а так как романтическая юность быстра на заключения, то он тут же решил, что жизнь прелестной незнакомки была связана с какой-то тайной.
13
Коннетабль — в первоначальном значении: начальник королевских конюшен (конницы). Французские короли ввели эту должность при своем дворе. С XII века коннетабль — высший государственный сановник. Он имел верховный надзор за королевскими войсками; он был первым лицом после короля а на войне пользовался неограниченной властью.
14
Тот период царствования Людовика XI, к которому откосится рассказ Вальтер Скотта, был богат постоянными политическими кознями Людовика Люксембургского графа Сен-Поля. Добиваясь независимости, он беспрестанно интриговал против Англии, Франции, Бургундии, используя одних против других и изменяя всем по очереди. Людовик XI пытался привлечь его к себе и назначил его коннетаблем Франции. Однако, Сен-Поль продолжал ему изменять и неоднократно предлагал свои услуги герцогу Бургундскому. В конце концов герцог Бургундский выдал его французскому королю. Графа Сен-Поля судили и казнили за измену в 1475 году.