На небольшом пригорке, у самого берега быстрого и живописного Шера, росло несколько каштанов, образуя отдельную, очень красивую группу. Возле нее столпилась небольшая кучка крестьян, упорно и пристально глазевших вверх на какой-то предмет, скрытый в ветвях ближайшего к ним дерева.
Юность редко умеет рассуждать к обыкновенно так же легко уступает малейшему толчку любопытства, как гладкая поверхность тихого пруда случайно брошенному в нее камню. Квентин ускорил шаг и, взойдя на пригорок, увидел ужасное зрелище, привлекавшее к себе внимание собравшихся зевак: на одном из каштанов в последних предсмертных судорогах раскачивался повешенный.
— Отчего вы не перережете веревку? — воскликнул юноша, который был так же скор на помощь ближнему, как и на месть за личное оскорбление.
Один из крестьян повернул к нему свое бледное, искаженное страхом лицо и молча указал на вырезанный в коре дерева знак, имевший отдаленное сходство с цветком лилии.
Ничего не понимая во всем этом и мало заботясь о таинственном знаке, Дорвард с легкостью белки взобрался на каштан, вытащил из кармана свой верный «черный нож»[28], неизбежный спутник каждого горца и охотника, и, крикнув вниз, чтобы кто-нибудь поддержал тело, в один миг перерезал веревку.
Но его человеколюбивый поступок произвел на зрителей совершенно неожиданное впечатление. Вместо того, чтобы помочь Квентину, крестьяне были до того испуганы его смелостью, что, словно по команде, разбежались все до единого. Тело, никем не поддержанное, тяжело рухнуло на землю, и Квентин, спустившись с дерева, к прискорбию своему, убедился, что в повешенном уже угасла последняя искра жизни. Тем не менее, он попробовал оживить его: сняв петлю с шеи несчастного, он брызгал ему водой в лицо и делал все, что обыкновенно в таких случаях полагается.
Дорвард так углубился в свое занятие, что забыл обо всем на свете. Громкие крики на непонятном для него языке скоро заставили его очнуться, и не успел он опомниться, как уже оказался окруженным какими-то странными людьми, женщинами и мужчинами, и почувствовал, что кто-то крепко держит его за руку. В тот же миг перед ним сверкнул нож.
— Ах, ты, презренный разбойник! — закричал один из мужчин на ломаном французском языке. — Убил человека, да еще хочешь ограбить!.. Ты поплатишься за это, негодяй!
При этих словах со всех сторон замелькали кинжалы, и Дорвард, оглянувшись, увидел вокруг себя толпу свирепых людей, уставившихся на него, как волки на добычу.
Однако, он не растерялся, и это его спасло.
— Что вы, друзья мои! — воскликнул он. — Если повешенный — ваш друг, то ведь я только что собственными руками перерезал петлю, в которой он висел, и вы гораздо лучше сделаете, если попытаетесь вернуть его к жизни, вместо того, чтобы угрожать невинному, которому он, может быть, обязан своим спасением.
Между тем женщины окружили умершего и старались привести его в чувство теми же средствами, которые раньше пускал в ход Дорвард. Убедившись, наконец, что все их усилия бесплодны, они, по восточному обычаю, подняли отчаянный вопль и принялись в знак печали рвать свои длинные черные волосы. Мужчины последовали их примеру и посыпали головы землей.
Они так увлеклись этой церемонией оплакивания покойника, что совсем позабыли о Дорварде, в невиновности которого их убедила перерезанная веревка. Самым благоразумным для шотландца было бы, конечно, предоставив этим дикарям предаваться на свободе своему горю, поскорее от них уйти, но Дорвард с детства привык презирать опасность, да и любопытство его было сильно задето. Все эти необыкновенные люди носили на головах тюрбаны и колпаки, напоминавшие скорее его собственный головной убор, чем те шапки и шляпы, какие в то время были в употреблении во Франции. Все мужчины были черны лицом, как африканцы, у многих из них были курчавые черные бороды. У двух-трех — по-видимому, начальников — развевались яркие красные, желтые и зеленые шарфы, а в ушах и на шее блестели серебряные украшения. Руки и ноги у всех были голые. Все они, без изъятия, казались очень грязными и оборванными. Дорвард не заметил у них другого оружия, кроме длинных кинжалов, которыми они недавно ему угрожали; только один юноша, очень живой и горевавший больше всех, был вооружен короткой и кривой мавританской саблей, за рукоятку которой он беспрестанно хватался, бормоча невнятные угрозы.
28
Черный нож — особый нож без шарнира (скрепы), бывший в то время в большом употреблении у шотландских горцев, которые редко пускались в путь без этого первобытного оружия. Теперь он в Шотландии почти не встречается.