— Потише, потише, любезный брат! Умерьте свой пыл! Смотрите, что вы делаете!.. К каким сумасбродствам приводит иногда влюбленных их торопливость. Вы чуть было не спутали Анну с ее сестрой. Не прикажете ли мне самому подать вам руку Жанны?
Принц поднял глаза и съежился, как ребенок, которого заставили дотронуться до предмета, внушавшего ему инстинктивное отвращение. Однако, сделав над собой усилие, он взял руку принцессы. Молодая пара стояла, потупившись, причем трепещущая рука жениха едва касалась холодных пальцев невесты. Трудно было решить, кто из двоих был несчастнее: герцог ли, чувствовавший себя связанным неразрывными узами с нелюбимой девушкой, или бедная принцесса, вполне сознававшая, какое чувство она внушала тому, чью любовь она охотно купила бы ценою собственной жизни.
— А теперь на коней! — воскликнул король. — И да благословит святой Губерт нашу сегодняшнюю охоту!
— Боюсь, что мне придется вас задержать, государь, — сказал вернувшийся тем временем граф Дюнуа. — Бургундский посол ждет у ворот и требует немедленной аудиенции.
— Требует? — переспросил Людовик. — Но разве ты ему не сообщил, как я передал тебе через Оливье, что сегодня я принять его не могу? И завтра тоже, ибо я не желаю осквернять праздник святого Мартина земными помыслами. А послезавтра я отправляюсь в Амбуаз. Только возвратившись оттуда, я приму его, если мне позволят другие неотложные дела!
— Все это я сказал ему, государь, — ответил Дюнуа, — но он твердит свое…
— Милый друг, что у тебя застряло в горле? Неужели слова этого бургундца, которые тебе трудно переварить?
— Если бы меня не удерживали мой долг, приказание вашего величества и неприкосновенность личности посла, я бы заставил его самого переварить эти слова, государь. Клянусь Орлеанской девой, я бы охотнее заставил его проглотить их, чем передавать вам!
— Очень странно, Дюнуа, что ты, сам такой горячий, столь строг к такому же недостатку нашего взбалмошного брата Карла Бургундского, — сказал король. — А я, милый друг, так же мало обращаю внимания на его дерзких послов, как башни этого замка на северо-восточный ветер, который дует из Фландрии и приносит нам этого неожиданного гостя.
— Тогда знайте, государь, — ответил Дюнуа, — что граф Кревкёр ждет у ворот замка с трубачами и со всей своей свитой. Он заявил, что, если ваше величество откажет ему в аудиенции, он будет стоять там хоть до полуночи. Его повелитель приказал ему требовать немедленного свидания с вами по делу, которое не терпит ни малейшего отлагательства. Он утверждает, что добьется своего и переговорит с вами в любой час и в любом месте, государь, куда бы вы ни пошли: по делам ли, на прогулку или на молитву.
— Он дурак! — сказал невозмутимо король. — Неужели эти фламандцы воображают, что я не в состоянии спокойно пробыть двадцать четыре часа в стенах своего замка, когда у меня на руках дела целого государства? Сумасбродные головы! Они, кажется, думают, что все люди созданы по их образцу и что человек только тогда и счастлив, когда сидит в седле… Прикажи убрать и накормить собак, Дюнуа: вместо охоты мы назначаем сегодня совет.
— Государь, — снова сказал Дюнуа, — этим вы не отделаетесь от Кревкёра. Он говорит, что если вы не дадите ему аудиенцию, то, по приказу своего повелителя, он прибьет перчатку к ограде вашего замка в знак того, что герцог отказывается от верности французскому королю и объявляет ему войну.
— Ах, вот как! — произнес Людовик, не меняя тона, но его косматые брови при этом так нахмурились, что на минуту почти совсем закрыли черные пронзительные глаза. — Вот как заговорил со мной мой старинный вассал! Вот как обращается ко мне мой любезный брат! Ну, что же, Дюнуа, придется нам развернуть наши боевые знамена…
— В добрый час, государь! — воскликнул воинственный Дюнуа, а королевские стрелки, не в силах обуздать охватившее их волнение, зашевелились на своих местах, и по залу пронесся негромкий, но отчетливый лязг оружия. Король поднял голову и гордо оглянулся вокруг…
Но Людовик быстро подавил мимолетную вспышку гнева. Он считал, что при существовавших условиях открытый разрыв с Бургундией был бы для Франции очень опасен. В то время на английский престол вступил храбрый Эдуард IV[34], лично участвовавший более чем в тридцати сражениях. Он был братом герцогини Бургундской и, как это естественно было подозревать, ждал только разрыва между Людовиком и своим зятем, чтобы вторгнуться со своими победоносными войсками во Францию через, всегда открытые ворота Калэ. После долгих междоусобных войн Эдуарду IV очень хотелось затеять всегда популярную в Англии войну с Францией, чтобы таким путем изгладить из памяти народа тяжелые воспоминания о внутренних распрях. К этому соображению у Людовика примешались еще неуверенность в преданности герцога Бретонского и другие важные причины. Поэтому, когда он после долгого молчания опять заговорил, то, хотя тон его голоса не изменился, смысл его речи был уже иной.
34
Эдуард IV — сын герцога Ричарда Йоркского, был провозглашен в 1461 году королем Англии вместо Генриха VI. В его лице на английском престоле вместо Ланкастерской династии утвердилась Йоркская, вследствие чего возгорелась долгая война Алой и Белой розы