— Что вы, ну зачем это?—смущенно отказывалась Сэцу. Румянец вспыхнул на ее лице и, как всегда, когда она краснела, стали заметны коричневатые веснушки. Покраснела она оттого, что сразу вспомнила Кидзу, который и выпить любил и сладкого не чурался.
Показалась станция. Параллельно полотну дороги струился широкий мутный ручей. Это был водоспуск — часть системы водоснабжения, существовавшей еще в старом Эдо. Начиная отсюда и дальше вдоль всего канала по обоим его берегам шпалерами тянулись уже зацветавшие вишни-сакура. Место это считается одной из достопримечательностей города. Беседуя, как старые приятельницы, Сэцу и ее спутница подошли к станции и со вздохом облегчения опустились на первую попавшуюся скамейку. Обе так устали, что не могли добрести до билетной кассы.
— Слава богу, наконец-то,— проговорила молодая мать.
Она решила переменить пеленки и покормить уже начавшего попискивать младенца. А маленький кулачок, стучавшийся в сердце Сэцу, требовал, чтобы она дала отдых своим отяжелевшим ногам.
До прибытия электрички оставалось несколько минут, уже слышался гул приближающегося поезда. Молодая мать поспешно привязала младенца к спине, запахнула нэннэко и, взяв сумку с пеленками, поднялась со скамьи. У Сэцу в одной руке по-прежнему был узелок с пирожками, а в другой сверток. Пока они сидели на скамейке,
попутчица, несмотря на протесты Сэцу, все-таки сунула ей несколько пирожков.
Платформа, с которой отправлялся их поезд, была на противоположной стороне. Когда они, поднявшись по лестнице, переходили мост, к станции с шумом и грохотом, напоминавшим горный обвал, подошел электропоезд из Токио. Из вагонов повалили пассажиры, приехавшие за город полюбоваться цветением вишни. Навстречу Сэцу и ее спутнице по лестнице быстро, чуть ли не бегом поднималась большая группа мужчин. Это была, по-видимому, какая-то корпорация, решившая устроить пикник. Все были в приподнятом настроении, это чувствовалось по раскрасневшимся лицам и веселому, оживленному разговору. Не у всех на шее были стандартные полотенчики корпорации, но зато почти у каждого была бутыль «Масамунэ» 80, которую одни просто держали в руке, а другие повесили через плечо.
Пассажиров, спускавшихся по лестнице на посадку,, было не так уж много, но поднимавшаяся им навстречу тол-па, озорничая и гогоча, напирала все сильнее. Началась веселая толкотня, а затем и давка. Сэцу шла позади своей спутницы и, стараясь не попасть в толчею, прижималась к перилам, «Осторожнее на лестницах!» — сказал ей сегодня Кидзу, когда они утром расставались на станции. Ну что за люди! Просто хулиганы какие-то! Держа в левой руке сверток с пирожками, правой она поддерживала сзади и заслоняла собою малютку, сидевшего в нэннэко. Они спустились уже до половины лестницы, когда на молодую мать, будто нечаянно, налетел какой-то пьянчуга в пиджаке мышиного цвета; на груди у него болталась на ремешке через шею бутыль, он подвесил ее так, видимо, затем, чтобы к ней можно было прикладываться на ходу.
— Осторожно!—испуганно закричала Сэцу, пытаясь поддержать свою спутницу, пошатнувшуюся от сильного толчка. Но в это мгновение сама оступилась и упала.
Мужчины уже поднялись наверх, и лестница до самой бетонной платформы (до которой еще оставалось более двух метров) была свободна. Сэцу покатилась вниз.
На рассвете она родила мертвого ребенка.
Глава девятая. Мунэмити Эдзима
Распорядок дня Мунэмити Эдзима, удалившегося на покой в свою сомэйскую усадьбу, был таким же определенным и точным, как движение небесных тел. И как планеты неизменно вращаются вокруг Солнца, центрального светила, так и он вращался вокруг главного светоча своей жизни — театра Но.
В любое время года он поднимался с постели ровно в половине седьмого утра. Однако до семи часов он никому в доме не показывался на глаза. На эти полчаса он затворялся в ванной. Умывался он даже в самые сильные холода ледяной водой. Покончив с утренним туалетом, садился на полу в гостиной и приступал к пению. Он исполнял не более одного номера из какой-нибудь пьесы Но религиозного либо героического содержания. Это объяснялось не только его желанием следовать правилам, выработанным актерами; он просто избегал длинных вещей, чтобы закончить свои упражнения до завтрака, который по заведенному порядку подавалася ровно в восемь. Пел он свои утаи 81, разумеется, без либретто. Он великолепно знал все оркестровые партии двухсот пьес Но и даже партитуры всеми забытых представлений; мог в любую минуту исполнить любой танец из этих пьес, знал на память каждую их вокальную партию и, конечно, ни в каких либретто не нуждался. Он был очень музыкален, обладал превосходной дикцией и сильным, чистым, хорошо поставленным голосом, который, однако, не отличался богатством тембра. Но и этот недостаток превращался у него в достоинство: в исполнении Мунэмити сглаживалась та несколько назойливая изощренность интонации, которая характерна для школы