Ровно в половине пятого Мунэмити принимал ванну, затем садился ужинать. Вечером он отдавал дань японской кухне и за ужином съедал жирной пищи больше, чем за завтраком, компенсируя себя за легкий и скромный обед. Мунэмити не пил. Он никогда не брал в рот вина, даже самых прославленных европейских марок.
После ужина Мунэмити возобновлял музыкально-вокальные упражнения. Исполнив два вокальных номера, он брался за флейту и заканчивал вечер игрой на большом цудзуми. Из четырех инструментов (флейта, большой барабан, большой цудзуми, малый цудзуми), обязательных для оркестрового сопровождения Но, он больше всего любил флейту и большой цудзуми и мастерски играл на них.
Впрочем, Мунэмити заявлял, что в игре на музыкальных инструментах он не так уж силен, и говорил он это не из скромности, а просто хотел подчеркнуть, что в пении и танцах он чувствует себя вполне уверенно. Из всех исполнителей Но он признавал только Мандзабуро да еще, может быть, двух-трех актеров других школ; остальные, по его мнению, никуда не годились; ни во что не ставил он и музыкантов-профессионалов. Они это знали и считали, что у сомэйского чудака на редкость дурной характер. Актеры— исполнители Но других школ, ничем не связанные с Мунэмити, были о нем того, же мнения. Не раз случалось, что когда эти актеры выступали где-либо на домашней сцене и исполняли номера по просьбе публики, то Мунэмити ставил их в тупик, заказав какую-нибудь нелепую и давно забытую всеми пьесу.
Впрочем, это было давно и теперь стало почти такой же легендой, как и те дни, когда сам Мунэмити исполнял перед публикой по пяти актов за один день. Теперь этого уже и в помине не было. Из дому он выходил крайне редко, и то лишь для того, чтобы побывать в театре Но или по каким-нибудь другим делам, связанным все с тем же театром.
Итак, жизнь Мунэмити, протекавшая по принципу: сегодня то же солнце, что и вчера, а завтра будет то же солнце, что и сегодня, совершала свой круговорот по неизменной орбите, не отклоняясь от нее ни на йоту, а ведала всем распорядком его сожительница Томи. Дочь крестьянина из Магомэ, Томи сначала была в доме девочкой на побегушках у старухи няни, заменившей Мунэмити мать, которой он лишился, еще будучи трехлетним ребенком. Прошло уже тридцать лет с тех пор, как он приблизил к себе Томи. Она была моложе его лет на пятнадцать, и сейчас ей уже было под пятьдесят, но фигура ее сохранила девичью стройность, и выглядела Томи значительно моложе своего возраста. Ее нельзя было назвать красавицей, и все же эта невысокая, изящная, в меру полная женщина, белолицая, словно уроженка Киото, черноволосая, с миндалевидными блестящими черными глазами, была очаровательна. А главное, Томи была на редкость умной женщиной. Если Мунэмити что-нибудь было нужно или он собирался дать какое-то распоряжение, ему не приходилось много говорить. Любую его мысль, малейшее его желание, каждое его требование она угадывала с полуслова. Стоило ему только позвать ее: «Томи!» — и она уже знала, чего он хочет.
Она знала, какой и когда заварить чай — кирпичный или рассыпной (Мунэмити любил выпить чашечку-другую чаю после чтения или перед ванной), какой веер подать к какому танцу — для май или для симаи83; будет ли он сегодня исполнять религиозные или героические танцы; ограничится ли Мунэмити двумя отрывками пьес или захочет исполнить и третий; пора ли принести газеты; нужно ли куда-нибудь позвонить по телефону; пора ли посылать домоправителя Хирано к графу Эдзима на улицу Фудзимитё; нужно ли в этот вечер разжечь слабый огонь в камельке и подогреть барабан, чтобы Мунэмити мог, закончив свои вечерние утаи, сразу приступить к игре на нем,— все это она знала и делала без напоминаний.
Но если бы Томи и не отличалась необыкновенной сообразительностью и умением предупреждать малейшее желание своего господина, не была бы так расторопна и догадлива, что никогда не давала ему повода для недовольства, даже и без этого все, вероятно, шло бы своим чередом. Ибо все, можно сказать, зависело не только от способностей Томи, но в первую голову от того точного и твердого порядка, которому Мунэмити подчинил свою жизнь.
И вот впервые за несколько десятков лет этот строго определенный режим был внезапно нарушен. Случилось это два месяца тому назад, в день памятных событий 26 февраля.
В то утро неожиданно позвонил по телефону брат. Мунэмити уже позавтракал и, надев костюм для танцев, готов был приступить к своим обычным упражнениям. Сцена представляла собой помост из толстых сандаловых досок янтарного цвета, которые тщательно натирались каждое утро сухой суконной тряпкой; она блестела как зеркало в ожидании танцора и своей холодной чистотой соперничала со снегом, устилавшим весь парк сверкающим белым ковром. На Фудзимитё в особняке графа Эдзима эту картину представляли себе так ясно, словно видели ее по телевизору. Там отлично знали, что звонить в этот час Мунэмити бесполезно. Его не только не позовут к телефону, но и не осмелятся доложить, что звонили. И тем не менее звонок раздался.