Эти две группировки, несмотря на борьбу между ними, в основном сходились на том, что образование Маньчжоуго, являющегося базой японской континентальной политики, и эксплуатация его ресурсов должны быть неразрывно связаны с коренными реформами в области внутренней политики Японии.
Расхождения между этими группировками сводились к следующему. Одни считали, что нужно, действуя вооруженным путем, немедленно разогнать политические партии, устранить издавна связанную с ними финансовую клику и установить в стране новый политический режим во главе с императором. Другие занимали более умеренную позицию. Они считали, что незачем лезть на рожон, лучше брать деньги у капиталистов и использовать в своих интересах влияние политических партий. Начальник управления военного министерства принадлежал ко второй группировке. Он был вхож к Хидэмити и поддерживал с ним довольно близкие отношения. Граф знал, что это убийство было карой со стороны экстремистской группировки, считавшей свою жертву изменником.
Но, уверяя брата, что ему неизвестны подлинные замыслы заговорщиков — участников последнего заговора, Хидэмити не совсем лицемерил. Огонь только что вспыхнул, он еще не знал, кто на сей раз выступает в роли поджигателей, и, разумеется, не мог предугадать, до каких пределов они намерены дать разгореться пожару. Именно сейчас ему нужно было бы попасть туда, куда он так спешил в надежде кое-что разузнать и докопаться до истины. А вместо этого он вынужден торчать здесь у брата и, рискуя упустить драгоценное время, вести пустопорожний разговор. Естественно, что у него не было ни малейшего желания пускаться в подробное описание междоусобицы, существовавшей в среде военных. Он ограничился лишь несколькими общими фразами в духе тех истолкований, которые он уже привык давать мятежам военщины, вспыхивавшим один за другим за последние годы.
Но говорить — это еще куда ни шло. А вдруг почтенный братец, верный своей привычке вести переписку при важной беседе, вытащит карандаш и бумагу и скажет:
— Бойся посторонних ушей. Пиши!
Тогда беседа может затянуться надолго, и Хидэмити с отчаянием думал об этом.
Но что-то говорить все-таки нужно было, и он сделал еще несколько общих замечаний. По мере обострения обстановки в Северном Китае, по-видимому, обостряются противоречия и в военных кругах, и сегодняшнюю вспышку он расценивает как проявление этих усилившихся противоречий.
— Во всяком случае,— заявил он,— как только я получу подробные сведения, я тут же вам сообщу их и буду все время держать вас в курсе дела. Однако я не думаю, чтобы эта кутерьма могла кончиться чем-нибудь серьезным. Для таких опасений пока нет основания.
— Мм... Хорошо,— сквозь зубы процедил Мунэмити и, сверкнув глазами, покосился на окно в черной лакированной раме.— Какая бы из группировок ни совершила это преступление, исполнители — всего лишь исполнители. Они только воду мутят, а рыбку ловят другие.
За окном вихрилась метель. Мунэмити слушал брата и вспоминал, что такая же метель, как сегодня и накануне, была и в тот день, около восьмидесяти лет тому назад, когда случилось трагическое происшествие. И снова встал перед ним белый призрак такого же, как сегодня, снежного дня, когда у Вишневых Ворот был злодейски убит его дед, Омино-ками Эдзима. Еще в детские годы, изучая в школе пэров историю страны, он начал чтить память деда. Неизгладимое впечатление произвели на него решительные, смелые действия первого министра правительства Токугава, который, невзирая иа истошные вопли тогдашней консервативной партии: «Да здравствует император, вон иностранцев!»—подписал договоры об открытии портов 91. К его восхищению дедом как исторической личностью примешивалось, естественно, и чувство любви и сострадания внука. Этим в значительной мере и объяснялся особый интерес Мунэмити к истории.
С годами он пришел к выводу, что дед его был одной из жертв, принесенных на алтарь реставрации Мэйдзи. И всегда его преследовала мысль, что в конце концов захватили теплые местечки и сделали головокружительную карьеру вовсе не те, кто убил его деда, кто собственными руками отрубил ему голову, а шайка прохвостов, которая сумела этим ловко воспользоваться. Истинными виновниками трагической гибели деда были главари сацумской и тёсюской клики92, все эти политики, военные, выступившие на историческую арену представители дзайбацу — все те выскочки и карьеристы, которые оказались у власти при Мэйдзи. Все они сначала подымали неистовый вой и кричали: «Да здравствует император, вон иностранцев!», «Долой правительство Токугава!»93, а затем с пеной у рта защищали лозунг: «Просвещение и цивилизация!»94. Всех этих людей Мунэ-мити глубоко ненавидел и презирал гораздо больше, чем тех преступных ронинов95 из клана Мито, которые мечами зарубили его деда.
91
Убийство первого министра правительства сёгуна Ии Наосукэ было знаком протеста недовольных самураев против подписания им договора об открытии ряда новых портов для иностранцев.
92
Сацума и Тёсю — названия влиятельных кланов феодальной Японии, представители которых сыграли важную роль в перевороте Мэйдзи и заняли затем видные места в правительстве.
94
Сразу же после революции 1868 г. новая власть объявила вредными антииностранные лозунги и стала призывать к изучению и усвоению западной культуры. Выражением этой новой политики расширения связей с Западом и явился лозунг: «Просвещение и цивилизация!».
95
Убийство Ии Наосукэ, на которое здесь намекает автор, было совершено восемнадцатью ронинами (ронин — вышедший из клана самурай).