В этот утренний час, когда столько девушек ее возраста уже начинали тянуть свою лямку на фабриках и заводах, в конторах и школах, за прилавками магазинов и в прочих коммерческих и промышленных заведениях, она могла спокойно нежиться в постели под атласным пуховым одеялом. Однако долго валяться Тацуэ тоже не любила. Отдернув полог, она соскользнула с кровати.
Солнце уже взошло, и комната залита таким ярким светом, что Тацуэ невольно щурится. Она надевает на босу ногу расшитые бисером и серебром ночные туфельки китайской работы и в бледно-розовой пижаме, в которой спала, отправляется в туалетную комнату. Здесь она приступает к важнейшему ежедневному занятию, которое поддерживает и сохраняет ее красоту, а потерять её она боится, пожалуй, больше всего на свете. На это занятие у нее ушел почти целый час. Но за это время она успела не так уж много сделать. Только поправила свои локоны, несколько примятые за ночь пестрой газовой косынкой, надеваемой вместо чепца. Правда, при этом Тацуэ основательно потрудилась, чтобы привести в порядок и уложить покрасивее завиток на правом виске. По утрам она лишь чуть-чуть подкрашивала губы и больше ни к какой косметике не прибегала. Благодаря этому ровная белизна ее лица, чуть-чуть оживленная нежным румянцем, всегда сохраняла прелесть девственной чистоты. Во время утреннего туалета она брала несколько разрезанных лимонов и растирала ими себе все тело — от шеи и до пят — и потом весь день благоухала их освежающим ароматом. В прежние времена эдоские 15 красавицы для подобных растираний пользовались шелковыми мешочками, набитыми рисовыми отрубями. Переодевшись в гладкое коричневое платье из тонкой шерсти, отделанное белоснежным кружевом только на воротнике, Тацуэ снова тщательно исследовала себя перед зеркалом и осталась как будто довольна. Вертясь перед трельяжем, который стоял рядом с платяным шкафом, она взглянула на часы, вделанные в книжную полку. Увидев, что уже больше восьми, она сделала пресмешную гримасу и показала себе в зеркале язык. Ей так ясно представилось, с каким сердитым лицом ждет ее сейчас в столовой мать, будто увидела ее пред собой. Однако, спускаясь по лестнице на первый этаж, где находилась столовая, она и не думала спешить. Так же неторопливо она сбросила на красном ковре перед столовой свои изящные, похожие на игрушечные, комнатные туфельки, державшиеся только на кончиках пальцев 16.
— Доброе утро!
— Доброе утро,— ответила мать, не поднимая головы от газеты, которую она читала, сидя у окна, выходившего в густой зеленый сад. Мать вставала рано, чтобы отправить в школу младшую дочь. К этому времени и отец уже бывал на ногах, но его сразу начинали осаждать посетители, и он редко завтракал вместе с семьей. Собственно говоря, Тацуэ подымалась не позже остальных, но если в половине восьмого ее не было за завтраком, мать выходила из себя. До половины восьмого она еще терпеливо ждала, но потом начинала гневаться, а к восьми уже просто зеленела от злости. Тацуэ это смешило. Какое значение имеют каких-то полчаса! Намазывая маслом принесенный Хацу подрумяненный ломтик хлеба, Тацуэ ждала: «Сейчас начнет!» Так ждут, когда вот-вот должен заговорить включенный радиоприемник. И действительно, молчание длилось недолго.