Подобно средневековым монахам-аскетам, старавшимся не преступать божественных заповедей, Сёдзо прилагал все усилия к тому, чтобы подавить в себе искушение и не впасть в «ересь». Но теперь другое дело. Теперь на нем клеймо отступника, и он чувствовал себя более свободным в своих склонностях и вкусах. И это было для него новым ощущением.
Разбирая четыре дня тому назад старинные театральные костюмы, он вовсе не испытывал к этому занятию того отвращения, которое хотел себе внушить, и не только потому, что рядом была госпожа Ато, завладевшая всеми его мыслями. Он никогда не мог полностью согласиться с тем, что эти великолепные, изумительные образцы ткацкого искусства должны рассматриваться только как свидетельство многовековой безудержной эксплуатации народных масс со стороны господствующих классов. Он снова вернулся к той мысли, что прекрасное может расцениваться как прекрасное, само по себе. Увлекаясь историей христианства, он все больше чувствовал, что ему не хватает литературного образования, и никогда так не сожалел, как сейчас, о том, что не поступил на литературный факультет.
Дом дяди стоял довольно высоко, ближе к вершине. К нему вела широкая каменная лестница в двадцать ступеней, похожая на лестницы, ведущие к храмам.
Женщины, приходившиеся ему сродни и живущие в городе, обычно говорили: «С удовольствием бы навестила его, да как подумаешь, что придется взбираться так высоко, сразу всякое желание пропадает». Мужчины жалели Еси-суке: ну куда его, беднягу, занесло! Наверно, даже вкус свежей рыбы забыл!
Большинство обитателей города придерживалось той житейской философии, в основе которой лежал реализм осакского толка. С Осака у города издавна существовали обширные связи: через него велась торговля рыбой, цитрусами, лесом. «Сладко есть, сладко пить да побольше денег нажить» — таков был девиз жителей Осака. Способствовали торговле и выгодные природные условия. Рядом горы, кругом обширные пахотные земли, и Внутреннее море близко. Благодаря изобилию природных благ торговля процветала. Нигде, пожалуй, нельзя было с такой легкостью удовлетворить самого завзятого гурмана, как здесь. «Вкусно поесть!»— таков был девиз городских обывателей. Они гордились утонченностью своего вкуса. И действительно, доходило, например, до того, что морской окунь «тай», пойманный в открытом море, и такой же окунь, выловленный у мыса, продавались на рыбном базаре по разной цене. Поэтому родичи дяди Есисуке не представляли себе, как можно обходиться без свежей рыбы, которую им ежедневно приносили с утреннего базара еще трепещущую, бьющуюся о края корзинки; из этой рыбы немедленно готовилось сасими 127 — обязательная закуска к завтраку. Человек, лишенный этого удовольствия, вызывал у них сострадание. Забраться от города в такую даль, что и рыба-то уснет, пока донесешь, и поживать там тихо да мирно—это, пожалуй, даже смешно. Но никто себе не позволял даже намекать на это при встречах с Есисуке, который был сейчас старейшим в роду Канно, жил с одним легким и в холодные дни даже не вставал с постели. В общем родственники относились к Есисуке так же, как относились к Мунэмити Эдзима его родственники и близкие знакомые: его считали чудаком, но побаивались и внешне выказывали уважение. Короче говоря, высокая каменная лестница, по которой надо было подниматься к его дому, отпугивала не только женщин, но и мужчин.
— Говорят, вы в саду с лестницы упали? На деревья стали лазать? Что за ухарство! — сразу заговорил Сёдзо, входя в комнату дяди.
Можно было подумать, что он пришел не для того, чтобы проведать больного, а чтобы пожурить его.
Говорить с Есисуке таким тоном позволял себе только он.
— Да, вот видишь, нашла на меня такая блажь,— ответил дядя и стал рассказывать, как это случилось. Садовник присел отдохнуть и закусить, а ему захотелось ради развлечения самому обрезать ветви. Перекладина лестницы, на которой он стоял, оказалась гнилой и подломилась и он полетел на землю. Упал он с небольшой высоты, метра в полтора, и на мягкую почву, даже боли никакой не почувствовал. Но из предосторожности пришлось несколько дней полежать в постели.
Дядя сидел у окна, выходившего в бамбуковую рощу. Как всегда, на низком сандаловом столе перед ним лежали письменные принадлежности и альбом: «Надгробные надписи усыпальницы Чжунсюэ». Изучение древних китайских надписей стало излюбленным занятием Есисуке с тех пор, как он заболел туберкулезом. Он собирал картины и памятники письменности, но последние в его коллекции преобладали. И та старинная причудливая китайская каллиграфическая надпись, которая висела в токонома, тоже представляла собой редчайший памятник. По просьбе дяди его старший сын, служивший в Осакском банке, разыскал ее и прислал ему этой весной.