Хидэмити знал эту его тактику.
Когда Гоми принесла черный лакированный поднос с тончайшими фарфоровыми чашками, наполненными чаем, Мунэмити, беря свою чашку, как бы между прочим спросил:
— Широкая публика, кажется, ценит Коноэ. Ну а как в ваших кругах?
— Во всяком случае у него есть все данные: происхождение, неплохая биография, связи при дворе, начиная с министерства и кончая генро 147. Вряд ли сейчас есть еще кто-нибудь, у кого так счастливо все сочетается. В этом самая сильная его сторона,— ответил Хидэмити, держась настороже и следя за тем, чтобы брат на чем-нибудь не подловил его.
— Гм! Знаю я этих придворных умников! Чем умнее и способнее сановник, тем больший он эгоист и карьерист. А в критическую минуту это первые трусы и паникеры. Ни на грош им нельзя доверять!
Ненависть Мунэмити к дворцовой знати постоянно подогревалась его воспоминаниями о трагической судьбе его деда Оминоками Эдзима. Ультиматум адмирала Перри, который во второй раз появился на рейде Синагава и потребовал выполнить прошлогоднее обещание и открыть двери Японии для иностранцев, вынуждал к принятию не-медленного решения. Дед Эдзима, тогда первый министр бакуфу, оказался между молотом и наковальней. Перед ним встала проблема: либо открыть порты, либо подставить и Эдо и всю Японию под жерла пушек черных кораблей. И он предпочел первое. А что в это время делала дворцовая камарилья? Она травила его, готова была в ложке воды утопить. И лишь благодаря твердости и решимости первого министра Эдо осталось целым и невредимым, а Япония после всех испытаний сумела остаться Японией. Наградой же за все это деду была насильственная смерть, убийство из-за угла у Вишневых Ворот.
Эта страница истории последних лет сёгуната до сих пор будила в сердце Мунэмити негодование. И когда он думал о тех, кто стоял за спиной у тогдашних сановников, допустивших столь беспримерное коварство, еще сильнее разгоралась его ненависть к сапумско-тёсюской клике.
Эта скрытая ненависть, тлевшая в душе Мунэмити, иногда прорывалась наружу. Хидэмити в таких случаях отмалчивался. Подыгрывая другим, он привык относиться к словам и поступкам брата как к странностям чудака, хотя отлично знал, что это вовсе не так. С его стороны это была лишь тактика осторожного человека, который знал, что есть вещи, которые лучше не ворошить.
Но на этот раз речь шла о премьер-министре, с которым он чуть не каждый день встречался, и он решил вступиться за него. Хидэмити сказал, что, по его мнению, Коноэ никак нельзя отнести к категории придворных умников. У него есть качества, которые выгодно отличают его от других придворных. Обстановка с момента сформирования кабинета резко изменилась. Трудности на каждом шагу, и все возрастают. Тем не менее премьер тверд, стоек и, кажется, полон решимости последовательно отстаивать свои позиции.
— Да у него и помощников, кажется, немало,— заметил Мунэмити.
— О, у него отличные помощники! И каждый превосходно знает свое дело. В этом тоже особые преимущества Коноэ.
— И все-таки декларация его была дурацкая! — выпалил Мунэмити. Это прозвучало так, как будто он ударил в барабан.— Ведь надо же было такое бухнуть: «Мы не признаем власти Чан Кайши!» С кем же он тогда воюет, с чьей армией он сражается? Неужели он не понимает, что Чан Кайши — это каждый китайский солдат. И не только солдат. Каждая граната, каждая пуля, которая летит в голову наших солдат,— все это Чан Кайши. И в Шаньдуне, и в Шаньси, и в Центральном Китае — на всех фронтах, везде против нас сражаются те же самые Чан Кайши. А он, видите ли, не признает политической власти Чан Кайши! Кого же он тогда признает, кого он собирается взять за шиворот? Дело ведь не в Чан Кайши, а в китайцах...
147
Генро — титул пожизненных советников императора. Институт этих советников существовал до 1940 г.