Тацуэ и Мидзобэ сказали, что они собираются на премьеру, которую ставит сегодня балетмейстер, приятель художника, и у кафе распростились с молодыми людьми.
Не успел еще развеяться запах жасмина, который распространяла вокруг себя Тацуэ, как Ода изрек:
— Да, эти люди умеют жить. Ничего не скажешь!
— В популярных романах художники и писатели чаще всего выводятся как любовники, дамские угодники или прихлебатели и наставники у золотой молодежи.
— А что за птица этот художник?
— Это прежде всего делец. Он хорошо рисует, но еще лучше, кажется, торгует. Для такого пройтись с красивой, аристократического вида девушкой по Гинзе 18, зайти в модное кафе, появиться с ней в театре — это не только приятное и вполне современное времяпрепровождение, но и возможность сбыть еще один из своих опусов. У него, конечно, более приятное занятие, чем у какого-нибудь чиновника, клерка или школьного учителя, обязанных отбывать свои часы...
— Ты еще забыл репетиторов молодых барчуков.
— Тоже верно...— Тут они оба как-то осеклись и сразу замолчали. И тот и другой подумали о Канно.
Окна высоких каменных зданий еще золотились в лучах заката, но на улице уже зажигались первые огни, тускло мерцавшие в бледных, легких, как вуаль, сумерках. Тротуары еще были заполнены людьми, которые обычно фланируют по Гинзе; из универмагов выливались целые потоки женщин со свертками в руках; звенели трамваи, сигналили автомобили. Но в воздухе уже чувствовалось наступление предвечерней тишины, охватывающей Гинзу, когда она замирает на время, перед тем как снова возродиться в загадочном сиянии розовато-фиолетовых неоновых реклам. Улица напоминает тогда змею, меняющую кожу. Движения пресмыкающегося постепенно замедляются, потом оно вдруг застывает на месте, цепенеет, а в следующее мгновение сбрасывает с себя старую кожу и снова движется вперед, но уже в новом наряде.
Кидзу и Ода, увлекшись беседой, не замечали шума и сутолоки, которыми еще полна была Гинза, словно брели где-нибудь в пустынных горах.
— А помнишь, одно время трубили, что у Канно есть невеста? Не об этой девушке шла тогда речь?—спросил Ода.
— О ней самой. С тех пор прошло уже почти три года. Но все это была чепуха. Все и тогда было несерьезным, а сейчас тем более. И слава богу, что так, можно только порадоваться за Канно.
— Ну а если чувство у них не угасло?
— Даже если не угасло, жениться на такой женщине? Нет, это немыслимо. Правда, она неглупа. И с характером. Но в остальном — пустота, неисправимая бездельница!
— Но не могут ведь все женщины походить на Сэттян?
При неожиданном упоминании о его жене Кидзу сразу помрачнел, и смуглое лицо его сделалось еще темнее, будто в чистую воду капнули чернил. Он тут же попытался перевести разговор на другую тему, но Ода, не заметивший перемены в настроении собеседника, спросил:
— Она совсем поправилась?
— Да,— бросил в ответ Кидзу.и отодвинулся от Оды, видимо уступая дорогу краснолицему немцу, который вынырнул вдруг из переулка Немецких булочников и столкнулся с ними на углу. Поравнявшись снова с приятелем, Кидзу взглянул на часы и сказал, что ему пора возвращаться в редакцию (Ода заходил туда за ним, и они вместе отправились в кафе).
— В воскресенье мы с Канно заглянем к тебе, ладно? — крикнул Ода вдогонку, когда Кидзу уже садился в трамвай.
-— Ладно, буду ждать.
— Передай привет Сэттян!
Кидзу молча приложил руку к шляпе и вошел в вагон.
Глава третья. Запах моря
В бурливом море Хюга затерялся скалистый островок, издали похожий на торчащий из воды голый кулак.
Издавна на этом островке установился обычай: когда в каком-нибудь доме рождался ребенок, соседи приходили поздравить и неизменно спрашивали-.
— Освободились?
— Спасибо, освободились,— отвечали родители, что означало, что новорожденного придушили, избавившись от лишнего рта. Лишь услышав ответ, соседи переступали порог хижины и тогда уже справлялись о здоровье и само-< чувствии роженицы.
Ни в одной семье нельзя было встретить больше троих детей. Особенно редкими были девочки. Их считали такими же ненужными, как водоросли, что росли у самого берега: они цепляются за тебя и мешают плавать, а пользы от них ни на грош. Правда, девочки едят не больше мальчиков, но зато их нужно одевать, а мальчиков уже с восьми месяцев можно нагишом пускать на улицу.