— А что, виконтесса действительно так красива, как говорят? — спросил он вдруг.
— Разве она слывет красавицей?
— Хм! Для тебя это новость? Пора бы и самому разглядеть,— рассмеялся Кидзу. Затем он перевел взгляд на вулкан Асамаяму, видневшийся вдали, как раз против террасы, и, продолжая улыбаться, заметил:— Если каждый день смотреть на эту гору, то, пожалуй, и она намозолит глаза не меньше, чем обшарпанная стена какого-нибудь обывательского дома под оцинкованной крышей.
Из кратера Асамаямы непрерывно тянулся дым, похожий на развевающееся в небе гигантское белое полотнище.
Сёдзо промолчал, и гость принялся рассказывать ему о том, что болтают в свете про виконтессу. Ее не только считают одной из самых красивых женщин Токио; знаменита она и своими оригинальными манерами. Редакции многих газет и журналов уже давно добиваются разрешения сфотографировать виконтессу и поместить ее портрет на своих страницах, но она решительно отказывается. Были даже попытки заснять ее, застигнув врасплох. За нею охотились самые ловкие фоторепортеры, но она каждый раз оставляла их с носом.
— Что же тут удивительного? Мало ли кто не любит фотографироваться,— возразил Канно.
— Это верно. Но в отношении ее свет не желает довольствоваться столь простым объяснением. Она ведь удивительно красива, а какой красавице не лестно увидеть свой портрет в газетах! Говорят, в девичьи годы виконтесса была страстно влюблена в другого, а вышла замуж за виконта Ато и с тех пор как бы заживо себя похоронила. Отказываясь фотографироваться, она выполняет какой-то обет и прячется от общества. Так болтают в свете.
— О! Свет настроен слишком поэтично,— иронически усмехнулся Канно.
— Это поэзия в духе Браунинга 26,— подхватил Кидзу, сверкнув своей ослепительной белозубой улыбкой, осветившей его загорелое до черноты лицо.— Как бы то ни было,— продолжал он,— а супруг ее отпетый дурак, это, кажется, не подлежит сомнению.
Обвитая диким виноградом терраса была уединенным, укромным уголком. Зеленевшая перед ней лужайка обширного тенистого парка была похожа на лесную прогалину. Стеклянная дверь, ведущая в холл, была прикрыта, и до собеседников долетало лишь щебетанье птиц на деревьях да шорох листвы, которую перебирал прохладный ветерок. Однако Кидзу на всякий случай понизил голос и пересыпал свою речь немецкими фразами.
— Если трагедия виконтессы в том, что муж ее круглый болван,— в тон гостю ответил Канно,— то свет, пожалуй, не ошибается. В это я готов поверить.
Сёдзо живо представил себе физиономию виконта.
Красотой он не уступал жене. Но стоило этому денди с безупречно правильными чертами лица раскрыть рот, как он с невозмутимым видом начинал изрекать несусветную чушь, и этот глупый красавец становился просто смешон. Надо отдать должное виконтессе: она делала все, что могла, чтобы скрыть от людей скудоумие своего мужа. Что ж, она действует теми же методами, какие применяют иные шарлатаны, когда они берут чучело, набитое соломенной трухой и галькой, обряжают его в парчовые ризы и, поместив в перламутровую раку, объявляют святыми мощами.
— Но это, разумеется, не для публикации в печати,— пошутил Канно, заканчивая свой рассказ о виконте.— Разговор, надеюсь, останется между нами?
— Не беспокойся, не такая уж это находка для газеты.— Сёдзо закуривал уже вторую сигарету. Кидзу не курил. Он отказался от этой привычки еще во время пребывания в тюрьме, хоть это и стоило ему большого усилия воли... Вытянувшись в шезлонге и подложив под голову руки, он с интересом слушал рассказ приятеля.
— А вот ежели бы,— засмеялся он,— оказалось, что домашний учитель Ато похож на старую любовь виконтессы, тогда другое дело. Как ты думаешь, не может случиться такая штука?
— Брось дурака валять!—так же шутливо отмахнулся от него Канно и машинально швырнул окурок на зеленый ковёр газона. Но тут он почувствовал себя как-то неловко, словно чего-то испугавшись.
Минутное волнение приятеля не ускользнуло от наблюдательного Кидзу, он тут же перестал шутить и перевел разговор на юного виконта, спросив, легко ли с ним заниматься.
Канно с радостью ухватился за эту тему и стал преувеличенно расхваливать способности своего питомца.
— Такого мальчишку,— сказал Кидзу,— пожалуй, стоит учить. Но что с ним будет лет через десять? Боюсь, что с его умом ему придется пережить еще более серьезную трагедию, чем та, которая выпала на долю его матери.
— Я тоже об этом думал,— сказал Канно.— Для него, пожалуй, было бы лучше, если бы он походил на отца не только лицом, но и умом. Тогда бы он, вероятно, легче пережил катастрофу разорения, если она его постигнет. Но как бы то ни было, а героиня наша, кажется, целиком по-» святила себя воспитанию сына?