На койке в палате лежало откуда-то появившееся атласное пуховое одеяло яркого цвета. Из-под него выглядывало что-то круглое, белое, лежащее на кирпичного цвета резиновой подушке со льдом. Это была забинтованная голова Тацуэ. Рана на лбу, от которой она потеряла сознание, была глубокой — оказалась поврежденной кость. Хотя в палате можно было поместить еще одного человека, но второй кровати не поставили — значит, Кунихико не было в живых. Возможно, его сразу отнесли в морг. Эта мысль возникла у Сёдзо, как только он отворил дверь и вдохнул специфический больничный запах. Шторы на окнах были опущены. Лампа с абажуром, в форме буддийского светильника, отбрасывала узкую полоску света на стену. Кругом стояла мертвая тишина, словно здесь уже начинались владения смерти.
Тацуэ, пока ее не подобрали, провела более двух часов в холодной воде — был конец ноября,— под дождем; у нее началась аспирационная пневмония191. Температура была высокая, и лицо больной раскраснелось. Дыхание стало тяжелым и учащенным. Она не сразу обратила внимание на Сёдзо, севшего у ее постели. Но вдруг ее глаз, видневшийся между бинтами, которые покрывали всю голову и половину лица, открылся. Взгляд ее говорил о том, что она ждала его, хотела видеть.
— Ужас какой!
Не отвечая на это, она спросила:
— Письмо читал?
- Да.
— Хотела уехать, простившись с тобой и с Марит-тян.— Она не сказала, что это было бы прощанием и с Японией, и со всей ее прежней жизнью.— Да вот получилось, что нужно прощаться навсегда.
— Что ты! Полежишь немного и поправишься.
— Немецкий язык я настолько-то знаю, чтобы догадаться, о чем говорили врачи. Сердце отказывает. И где-то сломана кость. У меня болит все тело. Но, конечно, это не так мучительно, как сгореть...
— Таттян! —поспешно перебил ее Сёдзо и умолк под строгим взглядом устремленного на него незабинтованного глаза.
— Кунихико звал меня. В тот момент. Он сгорел вместе с самолетом.— Ее большой черный зрачок, казалось, расширился во все глазное яблоко. Хлынули слезы. Спрятав мокрое от слез лицо до половины под одеяло, она сильно закашлялась. Сёдзо подумал, что нельзя ей позволять сейчас вспоминать об этом. Он стал уговаривать: надо все забыть, успокоиться.
— Ты этим будешь только мучить себя и задержишь свое выздоровление.
В глазу Тацуэ сквозь слезы блеснула просьба не успокаивать ее. Она откинула с лица одеяло и прижала его край подбородком.
Лицо ее пылало от жара и волнения: ведь ей хотелось сказать на прощанье то, что было на душе, исповедаться, и ее по-детски молящий взгляд был удивительно трогательным и чистым. Она прошептала, что сейчас ей легче, в груди не такое мучительное ощущение. Ей только что сделали укол вавернина.
— Сёдзо-сан, ты лучше всех знаешь, чем было мое замужество и как я жила до сих пор. Хотя мы с Кунихико поженились, но все равно это был не настоящий брак, он не был мужем, я не была женой. Мы были лишь мужчин ной и женщиной. Не было у меня чувства, что я любима, и у самой не было любви. Но мы обходились без любви, вернее, думали, что можем обходиться. Но когда была решена поездка в Шанхай, мое настроение изменилось. Мне показалось, что теперь начнется для меня какая-то другая, новая жизнь. А главное — что я могу стать другой... Сёдзо-сан, ты не думаешь, что эта катастрофа сделала меня другой?.. Кунихико умер, произнося мое имя, звал меня. Возможно, он стал другим человеком еще раньше, чем я.
У Тацуэ снова хлынули слезы, и она сильно закашлялась. От прерывистого, учащенного дыхания колыхалось одеяло на ее груди. Сёдзо достал из кармана платок и утер ей лицо. Ее горячая рука обхватила его запястье.
— Когда мы в детстве ссорились, ты вот так же утирал мне слезы. Иногда я думала, что, может быть, действительно тебя люблю, но все же это было не так. Когда меня выбросило из самолета, я, наверно, если бы не потеряла сознание, тоже звала бы Кунихико. Даже если бы и ты летел с нами и попал вместе с нами в катастрофу, я не звала бы тебя. Ты веришь этому?
— Конечно, верю.
Она еще раз сжала его руку, словно хотела вложить в это прощание всю силу уходящей из нее жизни. Потом она медленно перевела взгляд с Сёдзо на стоявший рядом столик. Там в белом эмалированном кувшине стоял большой букет георгин, принесенный женой губернатора. Желтые, красные, пурпурные, белые. В ярких красках этих чересчур крупных цветов, даже в их свежести было что-то грубоватое, деревенское. Тем не менее у Тацуэ было восхищенное выражение лица, словно она впервые видит такие красивые цветы.