Сёдзо шел быстрым шагом, торопясь пройти это место. Ему было явно не по себе и, возможно, из-за того, что он нес в руках саквояж, а в нем, кроме полотенца, мыла, зуб-< ной щетки и прочих необходимых в дороге вещей, лежали десять пачек сигарет, которые не вошли в чемодан, отправляемый багажом. Ему казалось, что глаза проходящих мимо женщин видят эти сигареты сквозь тонкие стенки саквояжа. Сёдзо, который всего час назад без колебания принял в по-дарок целый узел товаров с черного рынка, был словно загипнотизирован жадным блеском глаз проходивших женщин, и вместе с тем странная, озорная и недобрая мысль засела у него в голове. Что здесь было бы, если б он вынул из саквояжа одну пачку сигарет и бросил ее на дорогу!
Неожиданно сзади него раздался голос:
— Вы хотите купить что-нибудь съестное?
Обернувшись, Сёдзо посмотрел из-под полей своей черной фетровой шляпы. Волоча ноги в старых растоптанных гэта, к нему приближалась маленькая седая старушка.
— Нет,— ответил Сёдзо.
— А то теперь нужно смотреть в оба, когда покупаешь съестное. Я вот попалась,— продолжала старушка, подойдя к нему так близко, что ее корзинка коснулась его пальто.— Услышала я, что в лавчонке рядом с аптекой Араи продается нарадзуке 194 — вкусная вещь. Ну, думаю, куплю своему старику, а то ему своего любимого сакэ и понюхать теперь не приходится. И поехала вчера утром с первым трамваем. В очереди полдня простояла. Наконец купила. И что вы думаете, какое это нарадзуке оказалось? Не только что бардой от сакэ — соевым соусом и то не пахнет. Ни острая, ни соленая — не поймешь, какой вкус, да еще твердая, как камень. И кусок-то с крысиный хвостик, а взяли целых пять иен. Просто грабеж!
Сёдзо показалось, что саквояж его сразу потяжелел. Он уже не думал о том чемодане, который будет отправлен багажом, но даже эти десять пачек сигарет, которые он захватил с собой,— разве не были они подачкой, брошенной ему из воровской добычи? Ведь все это доставалось в результате грандиозного воровства, какое не под силу совершить и тысячам торговцев соленьями, вроде тех, что торгуют рядом с аптекой Араи. Однако старушке, по-ви-димому, важно было лишь излить — все равно кому —накипевшую в душе обиду. Несмотря На седину, лицо у нее было без морщин — маленькое, пропорциональное росту желтовато-белое личико с каким-то детским выражением. Проворчав, что ничего, дескать, не поделаешь, раз уж такие времена, она поплелась дальше, волоча ноги.
— Бабушка, а вы живете здесь недалеко? — умерив шаг, дружелюбно заговорил с ней Сёдзо. Возможно, то было безотчетное раскаяние в той озорной мысли, которая только что им владела. Старушка показала рукой куда-то дальше, в конец улицы:
— Живу там, как вышла замуж, вот уж скоро тридцать лет.
В этом районе раньше был питомник фруктовых деревьев, и Сёдзо вдруг почему-то подумал, что старушка и ее муж были садовниками. И если у них были сыновья, то, наверно... Язык не повернулся у него спросить про судьбу сыновей, и как-то неожиданно для самого себя он сказал:
— Вашему старику, наверно, покурить хочется. Да?
Он остановился. Лавки уже остались позади, и сейчас с одной стороны улицы тянулась глухая бетонная стена фармацевтического завода, и кроме трех-четырех ребятишек с палками в руках, игравших в войну, никого поблизости не было. Сёдзо открыл саквояж, поставив его на насыпь противовоздушной щели, вырытой около забора. Нащупав сигареты, он бросил четыре пачки в пустую корзинку старушки, раскрывшей от изумления рот, и, подсчитав, что у него остается шесть пачек, на этом остановился.
— Отдайте это дедушке.
С шумом захлопнув саквояж, он быстро зашагал вперед. Ему хотелось поскорее уйти от старушки, но чуть приглушенный расстоянием шаркающий звук ее шагов еще долго был слышен и словно отдавался в его сердце. Глубоко вздохнув, он ощутил идущий из-за оград легкий горьковатый запах лекарств. Полчаса тому назад Сёдзо рассердил Масуи своим упрямым бескорыстием и вызвал у него чувство жалости, а сейчас он даже и не подумал отдать все сигареты. Ему стало стыдно за свою жадность, и он шел, понуря голову.
На теплом влажном небе то пряталась, то появлялась луна. Море отливало сиренево-серебряным блеском. Остров Хацусима казался дальше, чем днем. Слышался сильный шум прибоя. Единственный более или менее надежный источник света, карманный фонарик в руках, отбрасывал на темную, идущую под уклон дорожку и на темные заросли кустов светлый круг, подобный нимбу на изображениях богоматери. С левой стороны чуть не у самой тропинки был глубокий овраг. Ветерок с моря, обвевающий разгоряченное лицо, вместе с ощущением свежести приносил крепкий запах камфарных деревьев. Сёдзо после ужина у доктора Имуры шел домой.
194
Нарадзуке — дыня, моченная в барде от сакэ вместе с баклажанами, редькой, кореньями лотоса.