Лицо Кидзу, которое Сёдзо видел сквозь закрытые веки, вдруг съежилось, потемнело и увяло. Сёдзо представилось лицо слепой старухи — она села на крышку погреба, вырытого в крестьянской фанзе. Ефрейтор Сагами носком подкованного ботинка отбросил ее в сторону, точно мяч. Затем — крик молодой женщины из погреба, когда туда был направлен свет фонаря. Какой-то нечеловеческий, пронзительный, металлический, полный страдания, непривычный для уха Крик. Никогда в жизни Сёдзо не слышал подобного крика. И, вероятно, никогда не забудет его. А потом разрыв гранаты...
Размышления такого рода на фронте — ненужная сентиментальность. Сёдзо это отлично знал. Кроме того, хотя он был здесь не человеком, а прежде всего солдатом и участником массового взаимного истребления людей, он все-таки пока воевал только с партизанами, а настоящей войны даже и не видел, так что не мог и судить о тех ужасах, жестокостях и горе, которые она несет. Но и того, что он видел, было достаточно! Какая участь ожидает народ побежденной страны, в которую вторгается армия противника? И Сёдзо содрогался, вспоминая ту ужасную сцену в фанзе. Если положение изменится, то с земляных полов китайских фанз горе и страдание переберутся под крыши тех домиков, которые каждый из японских солдат оставил у себя на родине. Сёдзо в испуге открыл глаза, будто ему приснилось что-то страшное. Рассеянно взглянув на ясное голубое небо над головой, он снова сомкнул веки. Затем повернулся на бок, лицом к спавшему под соседним дубом солдату, который храпел так, точно его разбил паралич. Сёдзо подгреб опавшие листья под голову, подобрал под себя ноги и притих. Среди спящих солдат, раскинувшихся в самых непринужденных позах, он выглядел очень одиноким. И казалось, он закрыл лицо руками не для того, чтобы уснуть, а чтобы ничего не видеть. Но сон не шел к нему. Черный земляной пол жег глаза. Сначала лицо Кидзу превратилось в лицо слепой старухи, а потом молодая женщина в подполье превратилась в Марико. Кто знает, не придется ли скоро и Марико прятаться в какой-нибудь яме? И можно ли поручиться, что милая, маленькая, покрытая нежным пушком головка прижавшегося к ее груди младенца, которого он еще даже и не видел, не отлетит прочь от удара чьей-либо ноги, как отлетела та старуха? Сёдзо мерещились солдатские ботинки Сагами, и его воображение рисовало жуткие картины. По сравнению с этим ужасом не так уж страшно было оказаться в самом пекле настоящего боя, быть изрешеченным пулями, плавать в луже крови и корчиться от боли среди груды мертвых тел.
Как бы ни были тяжелы утраты, боль и страдания для каждого человека в отдельности, но если это неизбежные жертвы в борьбе за великую цель, которая выше интересов отдельной личности, в- борьбе за создание для человечества лучшего, светлого мира, ты должен, ты обязан все это мужественно переносить. Сёдзо обязан был это понять и подчиниться железному закону. Между тем прекрасная, благородная мораль сейчас казалась ему чем-то вроде поблекшей прописной истины из школьной хрестоматии. И вдруг он почувствовал, что и Кидзу и Хуан чужды ему и далеки от него. Вернее, у него было такое ощущение, будто он условился ехать с ними вместе, но на какой-то станции неожиданно выскочил из вагона и теперь, стоя в одиночестве на платформе, провожает взглядом поезд, который уже тронулся. Вот замелькали окна вагонов, и они увозят его спутников вдаль. И его охватило такое чувство тоски и одиночества, как будто это и в самом деле с ним случилось. Он ясно сознавал, какое огромное, почти непреодолимое расстояние пролегло между ними. Иными словами, какова бы ни была логика, он не мог стать пораженцем. Таково было его решение.
Пусть Кидзу идет своей дорогой. Пусть он ведет подпольную работу, пусть делает что угодно — он снова возвращается к жизни, это его возрождение. У него нет ни жены, ни детей. Когда бы и в каком бы месте ни высадился враг на японских островах, Кидзу нечего там терять — у него нет близких, кого бы он мог опозорить. Даже если бы вся Япония сгорела в огне войны и превратилась в выжженную землю, лично его это бы не коснулось — для него земля Японии стала бы всего лишь покинутой землей.
Ну а Хуан? Судя по рассказу Кидзу, японская армия лишила его имущества, крова, жены, детей, всех родных. Он потерял все, что может потерять человек. Если спросить Хуана: «Что же у тебя осталось?» то последовал бы ответ: «Только идеи». Все, что он делает, подтверждает его право на такой ответ. Он еще более искусно, чем Кидзу, маскируется, «предает» и «обманывает», используя обстановку борьбы трех сил: ставки японского главнокомандующего в Пекине, чунцинского правительства 208 и коммунистов. Он стоит на твердых идейных позициях, у него все строго подчинено его цели. Хуану это можно. Во имя этой цели допустима любая хитрость.
208
Чунцинское правительство — то есть правительство Чан Кайши, находившееся в то время в г. Чунцине.