Всему, что есть и будет церковью достигнуто, они противники рьяные. И успокоятся только, когда не станет на земле Алмарской силы духовной, и тогда они к дьяволам оборотятся и во тьму страну вгонят безнаказанно.
Посему вопрошаю я. Неужели у его святости Архиепископа не стало сил и авторитета? Неужели на мальчишествующих императоров только такие же, как они, мальчишки беззаботные влиять могут? Верю, что нет. А значит, нужно от Трона Дралока, добиться всевысокого разрешения без расследования предварительного и доказательств учинять над аристократами инквизицию святейшую, подобно тому, как над мирянами мы власть на то имеем.
И тогда только, когда запылают костры и святые братья Бога-Защитника[50], закатают рукава в труде праведном. Император узрит, что за гниль пригрел у подножия трона своего. И сим свершится торжество веры, и порядок вещей наступит к вящей славе Господней необходимый!
Дирк де Кабестэ встретил де Рано, не заметив грязи на одежде драгуна, и провел на место боя — двор дома сенешаля. Укрытый плитами щербатого камня, поросшего травой и лозами, он был удобнее в эту погоду, во всяком случае, удобнее грязной, сырой земли.
Двор был окружен кольцом фонарей и тремя треножниками, горевшими достаточно ярко и стабильно даже под дождем, чтобы можно были комфортно совершить обряд обоюдодоступной смерти. На противоположном краю двора мокли под дождем сенешаль и поэт. Похоже, они ждали уже некоторое время:
— Опаздываете, господа, — Посетовал де Эль, — Вы готовы?
— Приносим извинения, — Ответил, перекрикивая шум дождя де Кабестэ, — Готовы.
Дирк, на правах секунданта вызванной стороны, поинтересовался:
— Не угодно ли господам примириться и, принеся смиренные извинения перед Единым за мысль о кровопролитии, завершить дело богоугодным миром?
— Благодарю, но причина боя слишком серьезна, — Ответил ненаигранно мрачно Марк де Эль. — Кровь должна пролиться.
— Что ж, — Продолжил Дирк, — Господа, это бой чести, до смерти, сдачи одной из сторон, или невозможности продолжать дуэль по объективным причинам.
— Сходитесь, — Закончил сенешаль.
Поэт и драгун, любовник на службе церкви и убийца в чужой шкуре, они сходились, сжав рукояти клинков, не обращая внимания на струи холодного ливня, пробирающего до костей, под неверным светом укрытого за стеклом огня. Они медленно шли навстречу смерти или победе по старым плитам из камня, укрытые древними кампанскими лесами от лишних глаз.
Оба шли прямо. Драгун не горбился. Его стойка была не знакома поэту. Противник держал клинок иначе, к тому же это был палаш, тяжелее и мощней его тяжелой шпаги. Де Мелонье почувствовал тревогу, но холод дождя не загасил в нем пожара ярости против негодяя, оскорбившего его сестру и уведшего единственную за многие годы женщину, в которую поэт, черт возьми, все же влюбился на самом деле. Ярость и уверенность в победе придавали Алану сил, но в голове теснились мысли. Хоть и приятные, но лишние. Ученый размышлял о гордячке де Тиш и своей бедной сестренке. Он боялся, что на утро дуреха будет горько плакать о погибшем драгуне. Женщины столь переменчивы, де Мелонье любил сестру — самого близкого человека с самого детства, и не хотел, чтобы она винила брата в свершенном кровопролитии. Но выбора, кажется, не было, разве что не убивать негодяя? Нет, невозможно. Переменчивая женская природа. Отчасти поэт был благодарен де Рано, только навязчивые посягательства лейтенанта позволили ему понять, сколь настоящими были чувства к холодной магессе. Ради этих чувств не жалко и умереть. Впрочем, умирать он не собирался, Алан был уверен в победе, а еще он лелеял в душе мысль, что, когда разлучника не станет, Аделаида наконец-то обратит внимание на того, чью любовь так грубо отвергала. Поэт шел на смертный бой, полный мыслей о жизни.
Алан атаковал без разведки «флешем». На всей доступной скорости в нижний сектор, притворно не прикрытый высоким противником. Могучий батман, а вернее, просто невероятно быстрый удар огромной силы, сбил шпагу вниз, заставив ее выбить искры из каменных плит. На инерции пролетевший вперед де Мелонье получил сокрушительный удар окованным ботфортом в лицо, неприятно захрустел нос, кожа на прекрасном лице разлетелась лоскутами, он откатился и с трудом поднялся, пораженный.