– Кто же восседает на подушке? – спросила она.
Я сделала вид, что онемела от восхищения, и подобострастно указала на нее.
Она вся задрожала, запылала и просила меня повторить сие видение. Я с поклоном отказалась… Судьбу, мол, дважды не испытывают.
– Знаешь ли, что ты сейчас описала? – с глубоким волнением произнесла она. – Золотую Царицыну палату![22] Бывать там ты никак не могла, значит… и правда умеешь заглядывать сквозь время…
Она никак не успокаивалась, все ходила и ходила от окна к столу и обратно. Губы ее шевелились, грудь часто вздымалась. Она то и дело обращалась взором к образам – изображениям Спасителя и Богоматери, осенняя себя крестами. Потом обернулась ко мне со словами:
– Сей дар у тебя… Божий ли? Не от лукавого ли явилась ты – искушать меня?
«Испытай и сама убедишься!» – твердо, глядя ей прямо в зрачки, подумала я.
Она сникла, обмякла и опустилась на кресло с высокой резной спинкой и позолоченными птицами по краям, сразу заговорила о другом. Я поняла, что у меня все получится…
– Расскажи о себе, – попросила она.
Я понимала: обо мне уже доложили ей все, что смогли выведать. Я сама распространяла небылицы о том, кто я и откуда. Я повторяла одно и то же, каждый раз приукрашивая свою историю занимательными и ужасными подробностями. Чем больше я придумывала, тем сильнее мне верили. Она слушала, приоткрыв от удивления упрямый рот.
– Твоя жизнь похожа на пьесу, – задумчиво вымолвила она, когда я закончила. – Ты много повидала… тебе знакомы многие чувства. Поэтому так легко изображаешь их… Скажи, любила ли ты мужчину?
– Я взяла себе имя Единорога, – смело отвечала я. – Сие есть порука моей чистоты.
– Почему ты скрываешь свое лицо?
– Я дала обет.
– Твоя красота принадлежит Богу?
– Даже солнце не вправе видеть меня.
Она озадаченно кивала:
– Поэтому ты не любишь дневного света и предпочитаешь вечер и ночь?
– Я принадлежу Единорогу… ношу на челе его печать.
Она не смогла сдержать любопытства:
– Разве на твою честь не покушались?
– Покушались, но…
Я рассказывала ей такое, чего она не прочитала бы ни в одной книге. Она заслушивалась. Жизнь в теремах скучна и однообразна… ее скрашивают дозволенные забавы. Но только недозволенное будит истинный пожар в крови и кружит голову…
Мы сблизились супротив всяких правил, и сблизились крепко. Я разгадала ее тайные мысли и научилась вторить ей. Она слушала меня, завороженная моими речами, а более того – тем, о чем я в тот момент думала.
Шли дни. Я предложила ей испытать мое умение. Она смотрела на меня с недоверием, прятала улыбку. Я настаивала… Она согласилась.
Лев на своде Золотой палаты из моего видения долго стоял у меня перед глазами. Лев и Единорог соединились. Это был знак…
Испытание превзошло ее ожидания. Она боялась верить, она заболела. Я тоже не сразу пришла в себя. Первый шаг был сделан. Удачное начало обещало слишком много… Она испугалась, пришла в смятение… много молилась и била поклоны… Страх оказался сильнее рассудка, а Лев в ней возобладал над Единорогом…»
Ольшевский, словно сомнамбула, ходил под впечатлением этого письма. Что значит «имя Единорога»? Луна и серебро… Выходит, Сьюзи взяла себе имя Луны?
– Допустим, – бормотал он. – А с какой женщиной она сблизилась? Похоже, ее подруга знатного рода, если живет в раззолоченном чертоге. Кто это может быть? И как понимать выражение «Лев в ней победил Единорога»? Лев – власть и могущество… Победила жажда власти…
Ольшевский ощущал изнеможение, какое-то тяжкое умственное истощение, и вечером отправился к доктору на чай. Тот развеселился, угощал гостя печеньем из ржаной муки, донимал вопросами.
– Как продвигается ваш труд, милейший? Что германские саги, интереснее наших сказок? По-моему, все сказки произрастают из трех корней: любовь, рыцарская доблесть и борьба со злом. Я прав? А зло неистребимо, вот в чем фокус! Вы рубите ему голову, а вместо нее вырастают три новых, клыкастых и огнедышащих!
За окнами раздавались одиночные выстрелы. Варгушев встал, задернул шторы и задорно поглядел на молодого человека.
– Вот они, там, на улицах… тоже борются со злом. Полагаете, это кончится чем-нибудь хорошим?
22
Царицына Золотая палата – в старину особенное помещение в Кремле, предназначенное для торжественных приемов, которые устраивали московские царицы.