Монах-католик, которому лучше было бы служить в гренадерском полку, чем на службе в костёле, защищая от русских свой город и свою религию, размахивал лопатой, поражая нападающих. Когда же лопату выбили у него из рук, он повалил на землю русского офицера и зубами впился в его щёку, но был тут же заколот штыками.
В рядах защитников, кроме регулярной польской армии, сражались горожане различных сословий, простые люди, которые пришли на помощь варшавянам, женщины и даже подростки. Они в слепой ярости бросались на русских солдат, держа в руках вместо ружей топоры, вилы, косы и даже простые дубины, обрекая себя на гибель от русских штыков. И эта ярость сопротивления защитников в ответ вызывала озлобление и такую же ярость тех, кто рвался вперёд через укрепления. Таким образом, начавшийся бой перешёл в резню, которую командами офицеров остановить уже было невозможно. Хотя русские офицеры и не собирались этого делать. Они сами были участниками боя и той сложности, с которой проходило продвижение вперёд атакующих колонн, превратившихся в единую огромную толпу сражающихся.
Защитники Праги были обречены. Ещё пытаясь оказать сопротивление, часть польских солдат организовали оборону, окружив себя пушками в некоторых бастионах. Одним из таких бастионов командовал «якобинец» генерал Якуб Ясинский, выпускник Рыцарской школы, храбрый и умный офицер на войне, поэт и мечтатель в обычной жизни. Будучи тяжело раненным, он лежал на пушке, направив пистолет на окруживших его врагов, и даже не пытался просить пощады. Зная, что через секунду его убьют, он всё равно успел выстрелить из пистолета в одного из гренадеров, и тут же был заколот штыками прямо на пушке. Такая же участь постигла и других поляков, евреев и татар, оставшихся в укреплениях.
Когда же на бастионах всё было кончено, русские солдаты бросились преследовать бегущих на главную площадь, большинство из которых были ополченцы-горожане. Солдаты и офицеры польской армии к этому времени были либо ранены и пленены, либо уже отдали свой долг и навсегда остались лежать на земле, которую они защищали.
Оказывая бессмысленное сопротивление с непонятной для нападающих ненавистью, горожане продолжали стрелять по преследователям из окон и с крыш домов. В ответ солдаты, окончательно озверевшие от такой яростной защиты, врывались по пути в дома и убивали всех, кого видели их глаза, не оставляя в живых ни женщин, ни детей.
Генерал-аншеф Суворов, наблюдая за атакой своей армии, был недоволен той картиной, которую он увидел в ходе боя. Он был уверен в победе своих солдат, но при этом понимал разницу победы над достойным противником, регулярной армией врага, и той победой, которая достойной славы победителя ему не принесёт. А насчёт своей славы Суворов был особо щепетилен[41].
«Глупцы, — раздражённо думал главнокомандующий русскими войсками. — Костюшко пленён, основные силы восставших разбиты. На что они надеются?» В то же время он понимал истинную причину яростного сопротивления поляков и в душе относился к ним с уважением и сочувствием. Защитники дрались за свою Родину, за свой город, за свои семьи... Но Суворов был преданным слугой матушки-государыни и выполнял долг солдата. Этим он успокаивал совесть.
Намереваясь не допустить продолжения рез ни в Варшаве, Суворов отдал приказ сжечь мост, соединяющий Прагу с польской столицей. Таким образом главнокомандующий пытался остановит!, успешную атаку, опасаясь, что его армия ворвётся в город и продолжит уничтожать его жителей. Другого способа отрезать путь к Варшаве своим же солдатам, предотвратить новое, более ужасное кровопролитие, которым и завершит атаку русская армия, Суворов не видел.
Многотысячная толпа убегающих от русских штыков женщин, детей и отстающих от них стариков лавиной текла по спасительному мосту, приближаясь к стенам города. Вдруг в небо взметнулось высокой стеной пламя, а затем бегущие услышали взрыв и треск деревянных строений. Пороховой заряд, заложенный по приказу Суворова, разрушил конструкцию моста. Тысячи людей падали в холодную воду реки, а по тем, кто сумел удержаться на воде или выбирался на берег, солдаты без разбора стреляли с жестоким криком: «Нет никому пардона!». Резня на укреплениях Праги получила своё логическое продолжение у моста.
41
После штурма Праги во французской и английской печати Суворова стали называть кровожадным полудемоном.