Выбрать главу

Шефнер действует точечными ударами. Вот он рассказывает историю. Человек пошел туда-то, туда-то, сделал то-то и то-то. Вроде бы ничего особенного. Только это «то-то и то-то», не представляющее «ничего особенного», вдруг оказывается чудо-коньками, на которых ты скользишь по воде, не рискуя утонуть или вымокнуть. Или: «Еще изобрел Сергей плоскостную оптику. Обработав соответствующим образом кусок оконного стекла, он придал ему свойства линзы с гигантским увеличением. Вставив такое стекло в окно своей комнаты, он мог наблюдать марсианские каналы, лунные кратеры, венерианские бури. Когда Тамара слишком уж допекала его, он смотрел на дальние миры и утешался».

Этот принцип обыкновенного чуда – основа шефнеровского письма (не зря Шефнер и Шварц начинаются на одну букву). И – простота его скромных гениев, не очень-то задумывающихся над тем, какое чудо они придумали (для них ведь это дело житейское); главное, чтобы это чудо хоть кому-то принесло радость. И – «сложность» других его персонажей, тех, что делают чудеса практические: четырехгранные велосипедные спицы, мыло под названием «Не воруй», заполненное изнутри черной жидкостью, метящей похитителя.

Почему же, при всех достоинствах, литературная фантастика Шефнера мало вхожа в двери детских редакций? Для меня причина ясна. Дело в том, что количество алкоголя, потребляемое героями Шефнера на страницах большинства его сочинений, зашкаливает за допустимый предел. И, естественно, ни у кого из редакторов ни одного из детских (да и не детских тоже) издательств восторга это не вызывает (так, Дора Борисовна?). Лично я вообще удивляюсь, как издали в ленинградском «Детлите» Шефнера. Да там («Девушка у обрыва») один смотритель заповедника Чепьювин (Человек, Пьющий Вино), герой абсолютно положительный, начинающий рабочий день с самогонки (рецепт изготовления прилагается) и пропагандирующий ее лечебные свойства, чего стоит! И доживает, между прочим, благодаря своему эликсиру молодости до черт-те какого возраста.

Куда смотрела цензура – не понимаю. Даже в XIX, почти что пещерном, веке за одно упоминание в отечественной печати – нет, не вина, а, например, грибов, вернее, их вредности при чрезмерном употреблении – на издание накладывали арест и тираж уходил под нож. Потому что не вино, а грибы есть «постная пища православных, и писать о вредности их – значит подрывать веру и распространять неверие». И все. И точка. Цензор сказал «нельзя» – значит быть по сему.

А в «Детлите» про вино разрешили. Правда, это было попозже, в XX, не в XIX веке, в конце застойных 70-х. Брежнев был еще почти жив. Сейчас бы точно не прокатило – сейчас ведь как: в литературе даже матом не выругаешься. Пришьют 18+. Запакуют тираж в термогроб из пластика, и – аминь! аллилуйя! – на выход вперед ногами.

А вот случай буквально позавчерашний.

Спешу я на приемную комиссию Союза писателей Санкт-Петербурга, спускаюсь из квартиры на лифте и внизу на выходе, где почтовые ящики, вижу старый сборничек стихотворений Вадима Шефнера. Кто-то, не знаю кто, из жителей нашего дома выкладывает на верх почтового ящика ненужные книги. Я его, кого-то этого, понимаю. Выбросить книги на помойку может только нечеловек. А вот так, не в мусор, не в разлагающиеся останки пищи, не в блевотину, не в пропасть, не в ад, – а положить на сухую полочку человеческого почтового ящика – такое этому доброму человеку на Страшном суде зачтется. Моя сумка забита доверху, в ней книги авторов, претендующих на прием в Союз. Шефнер в нес явно не помещается. Я загадываю: если до вечера, когда я вернусь домой, Шефнера никто не возьмет, значит он точно мой. И Шефнер меня дождался. «Лениздат», 1965 год. Вадим Шефнер. «Стихотворения».

Но это еще не все. Открываю дня через два сборник на случайной странице, и глаз мой схватывает: «Стихи о Васильевском острове». Ну-ка, ну-ка, читаю я:

Мы старые островитяне – В печальный и радостный час Незримыми тянет сетями Любимый Васильевский нас…

Так ведь это же я написал в свои двадцать два, в юности. Чуть другими словами, и слог не тот, и стопа не та, и прочее не совсем, но ведь я же… И Шефнера я тогда не читал. Странно. Вот, сравнивайте:

Ты знаешь, мы островитяне, а с ленинградских островков стирает краску очертаний сырая тряпка облаков. Ты знаешь, мы островитяне, и невдомек материку мужская твердость обещаний на зыбком невском берегу. Ты знаешь, мы островитяне, и, значит, под дождями в нас, как в Блоке или Мандельштаме, огонь фалерна не угас. Ты знаешь, мы островитяне, и с нашей маленькой земли мы тянем полными сетями одни заботы, не рубли… –