Мистеру Линкольну Барнсу, редактору Издательство «Стратфорд и сыновья», Нью-Йорк
11 декабря 1944 года
Уважаемый мистер Барнс,
сумма гонорара, который вы предложили, превосходит все ожидания.
Ваши замечания, несомненно, послужат улучшению романа, но, к сожалению, у меня нет возможности просмотреть указанные вами страницы, так как рукопись существует в единственном экземпляре — том, что у вас (как, впрочем, и конверт, в котором она была прислана).
Бумаги здесь по-прежнему не хватает. Скудные поставки снабжения к Арденнскому наступлению никак не отразились на энтузиазме, с которым в Ашвилле, штат Северная Каролина, собирают макулатуру и металлолом. Поэтому будет лучше всего, если вы вернете рукопись на редактуру в любое удобное для вас время.
В письме вы упоминаете о моей секретарше-машинистке, которой собираетесь дополнительно прислать правку. Уверяю вас, что она будет работать в тесном контакте с автором, а также с помощником, отвечающим на звонки, поваром и экономкой, поскольку все эти лица в настоящее время носят одни и те же четырехдолларовые ботинки. Весьма удобно, учитывая, что одежда у нас по талонам.
С признательностью,
Сегодня Сталину исполнилось шестьдесят пять лет. Ретивый журналист по радио назвал его «советским Томом Пейном[185]и Полом Баньяном[186] в одном лице». Льву бы сейчас было шестьдесят четыре, но не судьба. Революция постоянно возрождается, любил повторять он, а такие, как Сталин, и вовсе бессмертны.
Сегодняшняя новость: союзники открыли плотины вдоль побережья Нидерландов, и хлынувшие волны унесли тысячи немецких солдат. Как ацтеки, открывшие плотины, чтобы утопить Кортеса и его солдат в озере Теночтитлана. Но то был вымысел, а война реальна. Завтра фермеры острова Валькерен проснутся и увидят залитые водой посевы, дохлую скотину и деревья, чьи корни разъела соль. На войне победа зачастую неотделима от поражения.
Здесь очень одиноко; повсюду призраки, от которых негде укрыться. Сегодня заметил у уличного торговца мороженым ледоруб, похожий на тот, которым убили Льва. Этого месяца он боялся больше всего. И его испытаний.
Сегодня получше. На время отложил рукопись ради «честного труда», как говаривал Лев. Покрасил столовую, панель между досками; краска из излишков военного имущества, но цвет приличный, фланелево-серый. Соседка любезно отдала старый обеденный стол, который ей уже не нужен, а в субботу прислала сына, чтобы помог красить. Настоящий Том Сойер. Дал ему двадцать пять центов, но, подозреваю, куда больше мальчишку обрадовала бы дохлая крыса и бечевка, чтобы крутить ее над головой.
Дорогая Фрида,
было очень приятно получить ваше письмо, несмотря на то что новости, о которых вы пишете, не самые радостные. Хочется верить, что вы шагаете по улице, шурша юбками, а не едете в кресле-каталке. Больно даже подумать об этом. На этой неделе вам бы с Диего маршировать с флагами по Пасео-де-ла-Реформа, протестуя против компромиссов Чапультепекской конференции.
По сравнению с Мехико у нас тут тишь да гладь, но заголовки газет все-таки радуют: «Сегодня поточная линия компании „Ашвилл каскет“, изготавливающей гробы, простаивала без дела (мертвая тишина!), потому что рабочие, несмотря на условия военного времени, устроили забастовку, презрев свои обязанности, и тем самым отсрочили заключение соглашения между руководством компании и профсоюзом обойщиков». Следующая новость: писателя Уильяма Сидни Портера[187], точнее его останки, выкопают из могилы на городском кладбище и перевезут в Гринсборо. Администрация Ашвилла выразила протест, заявив, что не стоит тревожить прах усопшего. Окончательное решение вынесет суд. Остается лишь надеяться, что хоть тут обойдется без обойщиков.
В Гроув-парк прибыл на охоту адмирал Хэлси: наконец-то хоть одна история, не связанная со смертью. Мода тоже жива: модельер Лили Даше придумала, как изготовить нарядные весенние шляпки из семидесяти шести тысяч женских фуражек, от которых армия отказалась, заменив их пилотками. В минувшее воскресенье было на что посмотреть. Вам бы понравилось, как гринго празднуют Пасху: в этот день каждая женщина, даже самая серая мышка, отваживается стать Фридой.
Своих же новостей особо и нет. Глициния, вьющаяся по стенам моего дома и оплетающая карниз, зацвела лиловыми цветами точь-в-точь того оттенка, что и жакаранда. Быть может, вы что-то знаете о Ване? Это был вопрос, на который не требуется ответа. Преподавательница французского в городском педагогическом институте, некая мисс Эттвуд, последнее время настойчиво атакует вашего покорного слугу, чтобы он пригласил ее в кино. Поскольку все приличные мужчины на фронте, она считает обязанностью оставшихся водить девушек на «Портрет Дориана Грея». Содрогаюсь при мысли о переполненном зале кинотеатра. Порою и из дома-то выходить жутко; отчего-то меня снедает тревога, которая никогда не утихает. Но мисс Эттвуд разве откажешь. Херд Хэтфилд в роли Дориана вполне хорош, несмотря на то, как подло он обошелся с Сибил Вейн и Глэдис Холлуорд. Кажется, долг выполнен и на этой неделе на эттвудском фронте наступило затишье. В конце семестра институт закроется. Жители Каролины перестанут коверкать ваш родной язык, а его единственный носитель в Ашвилле с радостью запрется в своем увитом лозою коттедже, пока его бывшие ученицы будут укладывать парашюты и заниматься прочим в этом духе. Эти девушки так похожи на мою мать самоуверенностью, с которой они хлопают жвачкой, и диким жаргоном. «Вот так номер!», «Фу, гадость», «Он такой милашка». Но матери бы сейчас было почти пятьдесят; совсем старуха. Как бы она убивалась из-за этого, будь она жива. Пожалуй, даже лучше, что она умерла.
185