— Уел, ничего не скажешь. Бедняга Энрике, судьба его не пощадила. Представляешь его мину, когда его выгнали из собственного дома? А его мать? Тут уж точно без армии не обошлось! — и мать откусила кусочек арбуза.
— Общение с американцами улучшило твой английский.
— А вообще-то мне плевать на Энрике и его родственников, пусть катятся к черту. Заруби себе это на носу. Вот так-то.
— А ты заруби себе на носу, что тот, кто моет у коммунистов тарелки, еще не коммунист. Это не заразно.
— Я тебя просто дразню. Я бы даже коммуниста окрутила в два счета, будь он знаменит и с тугим кошельком. Подружке твоего художника страшно повезло.
— Вообще-то она не подружка, а жена.
— Ну я же говорю. Но до чего же уродлива! Расфуфыренная, как индианка. Да уж, не Гарбо. На что он только клюнул?
— Ему нравится, как она одевается. Они патриоты.
— Шутишь! — мать покачала головой. — Как по мне, простушка. Если слаще кукурузы в жизни ничего не ела…
— Ты как-то спросила: «Какой мужчина польстится на такую?» На Исла-Пиксол, помнишь? Теперь ты знаешь ответ.
— Сигаретки не найдется? — Она взяла сигарету и зажгла, отодвинув в сторону тарелку с недоеденным салатом. Бедняжка по-прежнему живет от затяжки до затяжки. Мать сняла с языка табачную крошку и заявила:
— Ворона всегда останется вороной, даже в павлиньих перьях.
Бессмысленно напоминать матери, как ей когда-то хотелось научиться танцевать sandunga. Если сейчас в Мексике время простушек, то, по предположению матери, скоро они проиграют смазливым мордашкам и раскрасавицам. Поток дневных посетителей «Ла Флор» схлынул, но она по-прежнему оглядывала патио, как всегда, наготове.
— Так что же сталось с доном Энрике? Просит милостыню на улице?
— Нет, конечно. Перебрался в другое место. Куда-нибудь на нефтяные промыслы в Уастеку. У Энрике деньжата не переводились, как бы он ни жаловался, что мы много тратим.
Она подалась вперед, взглянула из-под полей шляпы-колокола и внезапно стала другой — озорной девчонкой, которая подбивает дружка на очередную каверзу.
— Не беспокойся за дона Энрике, mi’ijo, — заговорщицки подмигнула она. — Dios les da el dinero a los ricos, porque si no lo tuvieran, se morirían de hambre.
Господь дает деньги богатым, потому что если бы они были бедны, то голодали бы.
Вероятно, кошелек господ Ривера не такой тугой, как кажется матери. Сеньоре Фриде пришлось пойти на хитрость, чтобы найти деньги на празднование своего дня рождения: она нарисовала портрет жены адвоката и продала ему. Вечеринка будет в доме на улице Альенде, чтобы поместились все приглашенные, потому что она позвала три четверти населения республики, не считая мариачи. Художники и мрачные поэты тоже приглашены. Олунда в бешенстве. Куриные escabeche[134], свинина и нопаль в соусах пипиан и моле поблано. Пюре из батата с ананасом. Помидоры и кресс-салат. Свиные ребрышки и тушеные помидоры она называет «скатертемарателями». По последнему донесению, еще она хочет креветки и маринованные свиные ножки. Придется, видимо, сеньоре рисовать портреты приглашенных гостей и на выходе продавать им, чтобы после праздника расплатиться с мясником. Двадцатый день рождения повара будет утомительным.
Уборка дома. Восемь картин переехали из тесной студии сеньоры Фриды в кладовку на половину художника. Замечательный портрет ее бабушки и дедушки, странный автопортрет с обезьянкой и та кровавая картина, о которой рассказывала Канделария и которую хозяйка написала, когда жила на улице Инсурхенте. Прежде чем унести картины наверх, название каждой нужно занести в гроссбух: кровавый портрет зарезанной девушки называется «Всего-то несколько царапин». Она написала его после того, как мужчина из Зона-Роса двадцать шесть раз пырнул свою подружку ножом, а когда прибывшая полиция обнаружила труп, заявил: «В чем дело? Всего-то несколько царапин!» История облетела все газеты. Сеньора заметила: «Инсолито, ты представить себе не можешь, на что покупаются люди».
Интересно, она имела в виду картину или историю убийства?
Гости, собирающиеся за ужином с краской в волосах, теперь получили название — Синдикат технических работников, художников и скульпторов. Опустошив тарелки, они приносят из кабинета художника печатную машинку и прямо за обеденным столом делают газету. Главный редактор, сеньор Буэрреро, смешивал краски в бригаде, которая помогала художнику создавать фрески. Они спорят об всем на свете: что лучше — искусство или философия? Станковая живопись для буржуазии или фрески для народа? Что патриотичнее, пульке или текила? Слуги узнают много нового, больше, чем в любой школе. Сегодня рассуждали о том, как победить фашизм в Испании. Мексика против фашизма, хотя гринго и англичане уверены, что Франко железной рукой наведет в Испании порядок. Старый друг Риверы Сикейрос сейчас там, сражается бок о бок с испанцами.