— Вовсе нет. Я всего лишь веду дневник. Кухонный вздор, небольшие сценки из жизни. Исторические приключения. Ничего особенного. Чепуха, не предназначенная ни для чьих глаз.
— Сезар утверждает, что ты пишешь по-английски. Почему?
— При всем уважении к вашему старому товарищу, но откуда ему знать, что это по-английски?
Художник задумался.
— Твои записи не предназначены ни для чьих глаз, в том числе и Сезара.
— Вы же понимаете, что у каждого могут быть свои секреты за душой.
Лягушачья физиономия расплылась в беспомощной улыбке:
— Ты говоришь с человеком, который размазывает свою душу по стенам общественных зданий. Где уж мне это понять!
— Вы правы, сэр. Но вспомните, как ваша жена относится к своему творчеству: она пишет для себя. Примерно так и здесь. Разумеется, мои блокноты не искусство и не идут ни в какое сравнение с ее картинами. Она замечательный художник.
— Не бойся, я тебя не выгоню. Но нам придется позаботиться о безопасности. Мы не потерпим шпиона в своем доме.
— Разумеется. — Долгая пауза. Ясно как день, что нельзя спрашивать почему. Быть может, нужно что-то добавить в свое оправдание? Какие-то личные подробности? — Что касается английского, сэр, то это привычка со школы. Нас учили печатать на машинке. Должен признаться, это очень удобно. Но на клавиатуре не было испанских букв. Поэтому я начал писать по-английски, да так и продолжаю.
— Ты умеешь печатать на машинке? — искренне удивился Художник.
— Да, сеньор. Когда зашла речь об испанских буквах, сержант в школе сказал, что не существует машинок с другой клавиатурой, кроме английской. Но это неправда. У той, которую вы иногда оставляете на обеденном столе, на клавишах испанские буквы.
— Ох уж эти гринго. Ну и шовинисты.
— Это и стало камнем преткновения в школе. Без диакритических знаков и eñe далеко не уедешь. Начинаешь историю про человека по имени Señor Villaseñor, который в ванной размышляет о прожитых годах, но вместо этого выходит «еп el baño, reflexionando en las experiencias de sus anos»[135].
Художник рассмеялся и капнул синей краской на свой огромный живот. Олунда будет ругаться, когда увидит пятно на брюках. У этой жабы чудесный смех. Наверно, это привлекает в нем женщин — помимо тугого кошелька. Во всяком случае, уж точно не лицо. Но его радость, то, как он отдает себя целиком. По его же словам, размазывает душу по стенам.
После этого подозреваемого с горой грязных тарелок отпустили из комнаты допросов. Если Сезару удастся прочесть здесь свое имя, пусть поволнуется. Пусть весь день ломает себе голову над злоключениями сеньора Вилласеньора, который в ванной размышляет о собственном анусе.
Сеньора Фрида вернулась из больницы, но пока не вполне здорова. Оба дома, и хозяин, и хозяйка, и им денно и нощно требуется помощь. Канделария из двух зол — дьявола и дракона — выбрала то, которое нужно причесывать. И отлично, потому что дьяволу нужен переписчик. Из коммунистической партии его выгнали из-за бесконечного спора, кто лучше — Сталин или Стоцкий (или Поцкий, или как там его). Другие коммунисты больше не придут к ужину и не будут за него печатать. У хозяйки, похоже, с ним личные счеты. У Олунды масса догадок. Бедная жаба Диего: теряет людей быстрее, чем успевает рисовать на стене новых.
Сегодня Генерал Нетуда заблудился по дороге к дому в Койоакане, где прожил сорок один год. Задание было обычное: отвезти обед сеньору Кало. Впервые Сезар повез Гильермо Кало фотографировать окрестности еще в карете. По его словам, во всем Мехико не было ни единого автомобиля. Славные были деньки. Что ж, у лошадей есть свои преимущества, с этим не поспоришь: они знают дорогу домой.
Так странно каждый раз возвращаться в дом на улице Альенде, куда сеньора Фрида привела с рынка Мелькор незнакомца в тот день рождения много лет назад, робкого парнишку, который нес ее сумки, потому что каждый волен, если хочет, смастерить из штанов воздушного змея. И оказалось, что во внутреннем дворике под деревьями читает газету художник; такое вот совпадение. До чего странно, что тот мальчишка все-таки сделал из штанов змея, облетел на нем вокруг света и каким-то чудом вернулся в дом, где все и началось.
Трудный день. Печатать под диктовку художника сложнее, чем мешать для него штукатурку. Не так утомляет работа, как расспросы. Хозяин говорит, что умный слуга — не всегда хорошо. Канделария, например, может прибрать все бумаги на его столе и уйти, разобравшись в том, что написано, не больше обезьянки Фуланг-Чанга. Ведь хозяин ни в чем не подозревает Фуланг-Чанга. Только неграмотную, наивную Канделарию.
135
Игра слов: вместо «чьи мысли крутятся вокруг собственной жизни»