— Что с вами?
— Пожалуй, я немного волнуюсь. Все-так надолго оставляю Диего. И всех, но его в другом смысле.
— Поверить не могу. Вы с жабой жить друг без друга не можете.
— Вот и посмотрим. Вообще-то перед отъездом я хотела бы кое-что исправить.
Она откинулась на спину и закрыла глаза. Спустя минуту спросила:
— А откуда ты знаешь, что, когда мы встретились на рынке Мелькор, у меня был день рождения?
— Потому что у меня тоже был день рождения.
Фрида широко раскрыла глаза, точно кукла, и села на траве:
— У нас день рождения в один день?
— Да.
— Всегда?
— Все эти годы.
Она примолкла, вспоминая.
— Все эти вечеринки и праздники… Значит, ты трудился как раб в свой собственный cumpleaños?
Вот так. Даже Фрида знает не все.
Она снова откинулась на спину и закрыла глаза:
— Mi vida[164], не держи от меня секретов. Даже не пытайся. Ты же видишь, как мы с тобой связаны? И так будет всегда. Мы пришли в эту жизнь одним и тем же путем.
Исправив, к собственному удовлетворению, то, что было испорчено, Фрида почти сразу уснула, из одного причудливого пейзажа перенесясь в другой — собственные сны. Вскоре она бросит все — Диего, Мексику, дом и всех, кто в нем.
Кости древнего города излучали тепло, но сквозь чрево его холодной струйкой сочилась речушка. В траве на берегу прошмыгнула ящерица и скрылась за выступом, притаилась за камнем, который даже в тени казался округлым и блестящим. На ощупь камень был гладок; стоило его перевернуть, и оказалось, что это не просто булыжник, а резная статуэтка. Человечек из нефрита или обсидиана, древняя фигурка, небольшая, помещающаяся в ладони. Удивительный артефакт. Надо отдать его профессору. Не стоит забирать отсюда статуэтку.
Каждая деталь фигурки была идеальна: круглый живот с вырезанным на нем пупком, короткие ножки и свирепое лицо. Головной убор, похожий на аккуратную кучку печенья. Глубоко посаженные глаза под изогнутыми бровями. А промеж круглых губ — дырка рта, точно туннель из другого времени, говорящий: «Я ищу дверь в иной мир. Я ждал тысячи лет. Возьми меня с собой».
«Нью-Йорк таймс», 15 апреля 1939 года
Ривера по-прежнему восхищается Троцким и сожалеет, что они разошлись во мнениях
Художник объяснил, что вышел из Четвертого интернационала, чтобы не мешать его вождю: оказывается, их разрыв спровоцировало письмо
Диего Ривера
14 апреля, Мехико. То, что произошло у нас с Троцким, нельзя назвать ссорой. Это прискорбное недоразумение, которое зашло слишком далеко и привело к необратимым последствиям. Я вынужден был порвать отношения с великим человеком, к которому по-прежнему питаю огромное почтение и восхищение. Я бесконечно далек от опрометчивого желания вступать в полемику с Троцким, которого считаю центром и несомненным главой революционного движения Четвертого интернационала.
Мексиканская пословица гласит: «Тот, кто не мешает, помогает». Я и впредь не намерен ни словом, ни действием мешать ни Троцкому, ни Четвертому интернационалу.
Недоразумение, вышедшее у нас с Троцким, спровоцировало письмо, которое я написал другу, французскому поэту Андре Бретону. Один из секретарей Троцкого по моей просьбе перепечатал письмо по-французски. Троцкому случайно попалась на глаза копия письма на столе секретаря, как он мне сам сообщил. Мои рассуждения о состоянии левых сил в мире, социальной роли художника, его правах и месте в революционном движении, а также личное мнение о Троцком так рассердили последнего, что он высказался обо мне в тоне, который я нахожу неприемлемым и который послужил причиной нашего разрыва.
Троцкий трудится без передышки, посвящая все силы своего ума долгой и утомительной работе по подготовке освобождения рабочих всего мира. При нем всегда целый штат молодых секретарей, добровольцев со всех концов света, готовых прийти на помощь. В то время как другие день и ночь пекутся о безопасности человека, который вместе с Лениным привел русский пролетариат к победе. И поныне эти и тысячи других героев Октября продолжают в изгнании, обусловленном сталинской контрреволюцией, трудиться для торжества рабочего движения во всем мире.
Враги, «организаторы поражения», Сталин и его ГПУ, преследуют героя Октября. Они упорно пытаются ему навредить, психологически уничтожить его (вспомним хотя бы истребление всего семейства)… Они угрожали и подвергали гонениям его ближайших соратников, пока наконец не казнили всех. Вполне естественно, что все это вкупе с болью, которую причиняет подобное положение дел, повлияло на героя Октября, несмотря на его недюжинную выдержку и силу воли. Стоит ли удивляться, что нрав Троцкого стал жестче, несмотря на его незаурядную доброту и благородство.