— То есть как — пропал в море?
— Мы потеряли связь с его яхтой дней пять назад. Не волнуйтесь, мистер Фэй — гений. Он непременно объявится, — заверила секретарша.
Говарду отвели кабинет вдвое больше дэнхемского. Три стены были из красного дерева, а одна — стеклянная, с видом на японский садик с плакучими вишнями и пруд с золотыми рыбками и величавой голубой цаплей. Первые три дня Говард наклеивал ярлычки на папки и заполнял страховые и пенсионные анкеты. На третий день он забеспокоился.
Компания «Фэй-Бернхард» располагалась в большом здании, специально задуманном для тишины и уединения, подсмотреть, как работают другие, было невозможно. Каждый был занят своим делом, без болтовни в коридорах. «Может быть, — допускал Говард, — в такой обстановке рождаются блестящие мысли, но до чего же тут одиноко!» Не с кем было перемолвиться словом, пока однажды Говард не наткнулся на партнера Чэпмена, Дика Бернхарда, здоровяка со смеющимися глазами, ходившего на работу в марокканской джеллабе.[17]
— Чем мне заняться, пока не вернулся Чэпмен? — спросил Говард.
— Расслабьтесь, — посоветовал Дик. — Раз Чэпмен вас нанял — значит, не зря. Чэпмен о вас позаботится, не беспокойтесь. Были уже в нашем кафетерии? Шеф-повар из четырехзвездочного бретонского ресторана!
— Как тебе новая работа? — поинтересовалась Джулия.
— Кафетерий замечательный, — ответил Говард. — И видела бы ты мой кабинет!
— А работа? — спросила Джулия. — Как работа?
— Нормально, — ответил Говард, сочтя, что рассказывать всю правду еще не время. Платили ему больше, чем когда-либо в жизни. Платили ни за что.
Химмели
Джулия считала дни до начала учебного года — когда дети станут ходить в школу, можно начать искать работу. А пока что она покупала ребятам одежду и вила гнездо — выбирала лампы, шторы и ночные столики для незанятых спален в их просторном новом доме. Однажды утром к ней в дверь постучалась женщина, она приветливо улыбалась, а в руках держала корзинку с шоколадным печеньем.
— Привет! Я Эбби Галлахер. — Она махнула в сторону своего коттеджа. — Из тридцать девятого дома — там, где груша и красивый зеленый газон.
Джулия, взглянув на дом, тут же позавидовала спокойной гордости женщины. Вспомнив свои розы в Альбо, она подумала, что у нее с Эбби есть кое-что общее.
— Да, чудесный газон, — кивнула Джулия.
Она пригласила Эбби в дом, и та, разглядывая кухонную утварь, стала рассказывать о своих двух сыновьях, ровесниках Уилла. Потом провела рукой по паркету в столовой и вздохнула:
— Орех. Мы хотели орех, а нам настелили сосну. Вы откуда? Выговор у вас британский!
— Я из Южной Африки, — ответила Джулия и, задыхаясь, скороговоркой перечислила страны, где ей довелось жить, пожаловалась, как трудно осваиваться в новой среде, и напоследок добавила, что мечтает посмотреть на Америку — страну, принявшую в себя множество культур (Южной Африке до этого, увы, далеко).
Эбби опешила, хлопая глазами.
— Южная Африка… Но внешность у вас не африканская.
Джулия молча корила себя за болтливость. Вот уже много недель она ни с кем не разговаривала, кроме мужа с детьми и продавцов.
— А я ирландка, — сказала Эбби.
— Правда? — заинтересовалась Джулия. — Откуда вы?
— Из Корка, — ответила Эбби. — Точнее, не я, а мои прадеды были оттуда.
— А-а. — Джулия улыбнулась. — Значит, вы совсем чуть-чуть ирландка.
Эбби помолчала.
— Я праздную День святого Патрика. Чем же я не ирландка?
— Вообще-то, — ответила Джулия, — у меня тоже ирландские корни, но я бы не осмелилась назвать себя ирландкой.
От улыбки Эбби не осталось и следа.
С ужасом чувствуя, что ляпнула что-то не то, Джулия попыталась спасти положение.
— Зато мне нравится ирландская литература, — добавила она. — Кто ваши любимые писатели?
Эбби снова захлопала глазами и поднялась:
— Я, вообще-то, опаздываю на теннис.
Джулия поблагодарила за печенье. Она чувствовала, что допустила промах, но не понимала в чем. Прощальные слова Эбби застряли у нее в памяти.
— Знаете что, — Эбби кивком указала на соседний голубой дом, — вам понравятся Химмели, они тоже иностранцы.
— Они тоже иностранцы, — повторяла Джулия вечером, нарезая телятину.
— Но печенье-то она принесла, — сказал Говард, подумав про себя, что женщины судят друг друга куда строже мужчин.