«Поздно ты спохватилась, милая», — думал Мартин, беря под руку свою даму, чтобы увести ее подальше от толпы прихожан, выходивших после службы. Мужчины и женщины, сплошь одетые в черные бесформенные одежды, как было принято у греков, с любопытством глазели на даму, затянутую в ослепительно-желтое облегающее блио — вопиюще нескромное по местным меркам. Кое-кто поклонился иноземцам, но священнослужители смотрели сурово, и, как сегодня узнал Мартин, коменданту крепости была немедленно подана жалоба на неподобающее поведение гостей.
Обо всем этом размышлял Мартин по пути к дому экдика. День близился к концу, сумерки переходили в ночь, в вышине мерцали первые звезды. Он уже был у ограды сада, когда до него донесся негромкий звон струн и пение Джоанны. Голос молодой женщины был глубоким и бархатистым, и Мартина невольно охватило волнение.
Мартин замер. Джоанна пела, а он словно наяву видел ее пунцовые яркие губы — такие полные, нежные, сладкие… Видел ее нежную, сливочно-белую шею с ложбинкой между ключицами в тот миг, когда Джоанна откидывает в его объятиях голову, словно увлекаемая потоком черных, как ночное море, волос. И грудь — полную, как спелый плод, с розовыми сосками… И восхитительный изгиб ее талии и бедер…
Она была сложена так, что он совершенно терял голову, ему казалось, что никогда ему не доводилось обнимать ничего столь прекрасного. Но… но как же Руфь?!
Мысль о невесте отрезвила его. Руфь — это чистота, покой, наконец, дом, в котором она его ждет. Мирное пристанище после опасных скитаний. А Джоанна… Мало ли у мужчины может быть женщин, пока он не выберет ту единственную, с которой проведет всю жизнь, от которой захочет иметь детей!
«Джоанна — всего лишь сладостный миг, — решил он. — Ослепительно красивая, пылкая, мне с ней бесконечно хорошо. Но не сегодня завтра море успокоится и наши пути разойдутся навсегда».
Он миновал сад и поднялся на увитую виноградными лозами террасу, где собрался весь их маленький отряд.
Так уж сложилось в Олимпосе, что вечера они проводили вместе, как прежде в пути сходились для беседы у костра. Здесь некому было возразить против того, что рыцарь-госпитальер садился рядом с госпожой и брал ее руку в свою ладонь. Здесь закусывали, болтали, слушали пение леди Джоанны, сопровождаемое тихим перезвоном струн лютни, а порой и сами принимались петь старинные саксонские баллады. Мартину нравились эти длинные напевы. Речь в них шла о славном прошлом, о битвах и победах, о зеленых лугах и быстрых реках Англии, к которым воины ведут коней на водопой, а затем собираются у древних камней, близ которых, говорят, все еще витают духи прежних королей и языческих божеств.
Джоанна не отрываясь смотрела на своего рыцаря, и ее глаза сияли под густыми ресницами, как звезды.
— Ты посетил коменданта Чезаре?
Мартин кивнул. Он все еще был погружен в мысли о Руфи, поэтому голос его прозвучал суховато. Да, он говорил с комендантом, но Чезаре да Гузиано пока не может предоставить им судно. Придется ждать, не появится ли подходящий корабль, ибо та парусная лодка, на которой прибыли киприоты, измочалена бурей и нуждается в основательном ремонте.
— Вы ведь еще не покидаете нас, сэр? — спросил один из воинов, курносый и белобрысый Освальд. — С вами чувствуешь себя увереннее.
«Безусловно, — посмеялся про себя Мартин, — ибо я за вас повсюду плачу».
Хотя нельзя сказать, что эти парни так уж дорого ему обходятся. Он уже хорошо знал их всех. Освальда, неплохого рыбака, всегда приносившего свежую форель, вспыльчивого Томаса, который мгновенно тушевался, если леди негромко одергивала его, близнецов Катберта и Эдвина, очень набожных, что нисколько не мешало им распевать песни о старых богах Англии и поединках героев с чудовищами. Ну и, конечно же, повара Бритрика, который всегда встречал Мартина широкой улыбкой.
— Вы прибыли как раз вовремя, сэр, — заметил он, поливая соком лимона шипевшую на решетке над жаровней камбалу-тюрбо. — Надеюсь, вас не слишком обильно накормили у коменданта Чезаре?
Мартин не стал распространяться о том, что комендант едва сумел сдержаться, чтобы не выплеснуть вино из чаши прямо ему в лицо. Пусть думают, что генуэзец принимает его как дорогого гостя.
На террасе горели масляные светильники, свет их был ровным — море продолжало рокотать при почти полном безветрии. В кронах деревьев попискивали летучие мыши, Саннива накрывала на стол, с улыбкой отмахиваясь от мужа, норовившего погладить ее по бедру. Еще горячий хлеб, густая похлебка из мяса крабов и мидий, свежее масло и мед с соседней пасеки. А местное вино и вовсе выше всяких похвал: темное и густое, чуть терпкое и в меру сладкое.
102
Стихи графини Беатрис де Диа (12 в.) — первой из 17 известных историкам литературы женщин-трубадуров. Из-за пылкости ее песен графиню часто называли «провансальской Сафо».