Я придвинула поближе одну из настольных ламп и вынула из сумки «Минолту», чтобы сделать несколько фотографий под разным углом. Когда я закончила, я продолжала ощущать в этом божке какое-то странное несоответствие, нечто такое, это озадачивало меня и суть чего я никак не могла нащупать.
Акт V
Море в зеркале
Ветры зову и гоню,
Облака навожу и свожу я;
Лопаться зевы у змей
Словом заклятья;
Дикие камни, дубы, что
Исторгнуты с корнем из почвы,
Двигаю я и леса; велю —
Содрогаются горы,
И завывает земля,
И выходят могильные тени.
1
Я вижу сон о смысле грома. Тот, кто был живым, ныне мертв. Живые теперь умирают... Нет воды, остались лишь камни. Пустыня.
Голос Миранды за дверью:
– Ерунда, Таскер. Меня не интересует, что сказал Проспер.
– Миранда? – зову я.
Звук шагов, стук двери.
– Ты что, заперлась, Роз?
Я попыталась открыть дверь со своей стороны.
– Она, должно быть, застряла.
Голос Таскера:
– Это приказание господина Проспера, мадам. Он сказал, что мисс Розалинда должна быть заперта до его возвращения.
Дворецкий говорит очень тихо, почти шепотом.
– Понимаю, – отвечает Миранда. – Ну, теперь-то вы можете выпустить мою сестру, Таскер. Я могу поручиться, что она не причинит вам никакого вреда.
Меня потрясли перемены в Миранде. Ее черты заострились. Живот вырос до такой степени, что узкая спина согнулась от непосильного напряжения, слово натянутая тетива. Радости материнства... Мне страшно захотелось хоть чем-то ей помочь, но я не знала, с чего начать.
– Миранда, ты чудовищно выглядишь. Что случилось?
– Ты спрашиваешь, что случилось? Моя сестра исчезает из больницы, обвинив моего мужа в убийстве своего сына-евнуха, и теперь хиджры ставят мелом свой знак на нашей двери.
– Знак мелом? – переспросила я, чувствуя, что Миранда совсем не похожа на ту сестру, которую я знала.
Исчезла мягкость, уступив место чему-то более жесткому и менее благоразумному.
– Так поступают хиджры, когда на их территории рождается ребенок мужского пола. – Она отвернулась и тяжело опустила руку на стол. – Они ставят знак мелом на двери и потом возвращаются в день наречения ребенка именем и устраивают непристойные представления, смотрят на его гениталии и угрожают, если не откупишься от них деньгами.
– Они не станут этого делать, Миранда. Чем они могут тебе угрожать? И откуда им может быть известно, где ты живешь?
– Все им известно. – Ее голос становился громче. – Каждая хиджра-гуру контролирует окрестности, в которых проживает. Ее «чела», ученики, непрестанно прочесывают жилые кварталы и родильные дома в округе в поисках новорожденных мальчиков. Им нужен мой сын.
– Миранда, неужели ты веришь в этот бред?
Но Миранда уже не способна внимать доводам здравого смысла, впрочем, в этом она не так уж и отличается от большинства беременных женщин. Неуклюже обняв ее, я начала бормотать что-то успокаивающее, попутно размышляя, так ли должна вести себя сестра в подобной ситуации.
– Я хочу есть, – сказала Миранда, перестав плакать. – Я постоянно хочу есть. У меня такое ощущение, будто моим телом завладел какой-то чуждый инопланетный организм.
Таскер воспринял ее слова как приказ пойти на кухню. Оттуда он вернулся, держа в руках поднос с яйцами, сваренными вкрутую, бананами в йогурте, тарелкой с золотистыми манго, эдвардианским серебряным чайником и вазочкой с оранжево-розовой мякотью, из которой торчала серебряная ложечка.
– Только что приготовленные манго, – сказал он гордо. – Кушайте их ложечкой.
На чайнике был выгравирован инициал "С".
– Что значит это "С", Таскер?
Он бросил взгляд на Миранду.
– Инициал семьи первой миссис Шармы, – ответил он.
Миранда жестом обвела комнату.