– Я стал звать Тома. Я стал звать его и услышал, что его голос доносится откуда-то снизу. Он был жив, но провалился. Я крикнул ему, чтобы он держался. Я уперся во что-то ногой, дотянулся до фонаря и увидел лежащие повсюду глыбы льда. Я снова позвал Тома, и когда он ответил, то я увидел яму, из которой шел его голос.
Рыдания Анджелы и Руби Хардинг на секунду вернули Шона в зал суда. И он стал говорить, обращаясь теперь к ним:
– Я сказал ему держаться. Сказал, что другие должны уже выбраться и что они поднимут тревогу. Я повторял: «Я тебя не оставлю, только держись, Том, держись».
Шон распластался на льду, чувствуя животом ледяную пластину, он елозил ногами, пытаясь упереться во что-то. Одной рукой он дотянулся до фонаря и закрепил его на голове, потом направил свет вниз, в черную пропасть.
– Том! – Он подождал. – ТОМ!
Ответа не было. Все, что он слышал, – это бешеный стук собственного сердца. Он остался совершенно один подо льдом, глубоко под землей. Тома больше не было.
На миг перед Шоном вновь разверзлась тьма. Затем он снова увидел зал суда. Лица людей, жадно смотревших на него. Услышал шум транспорта за окном.
– Я почти ничего не помню, что произошло дальше.
Он не стал дожидаться, пока коронер разрешит ему сесть на место, и молча сошел с кафедры. Соубридж посмотрел на него крайне озабоченно и похлопал по руке. Никто не произнес ни слова. Коронер откашлялся.
– На сегодня это все. Мистер Каусон, благодарю, но боюсь, что снова попрошу вас подняться на кафедру завтра утром, чтобы задать несколько вопросов.
Шон кивнул и больше не шелохнулся, пока все движение в зале не прекратилось: скрип стульев, обмен напряженными взглядами, ответы на телефонные звонки, которых после заседания было немало. Когда он наконец поднял взгляд, то понял, что Соубридж ждет его у начала ряда.
Движение на кольцевой дороге Кентербери напоминало сцену из фильма – оно казалось чем-то нереальным, словно дерганый эскимос Нанук из черно-белого кино.
– Нам нужно выпить, вот что. – И Соубридж потянул Шона в другую сторону.
Повернув за угол, они пошли по задворкам, где вдоль средневековых стен теснились восточные лавочки и находился старый паб, к которому они и направились.
Они вошли в его тусклую утробу с ковровыми дорожками, пропахшими пивом, и грубой мебелью темного дерева. Кроме них, здесь никого не было, не считая пузатого бармена в спортивной рубашке. Услышав заказ, он смерил их недовольным взглядом и небрежно поставил пинту воды перед Шоном – ничего другого ему не хотелось – и томатный сок перед Соубриджем. Где-то в глубине заведения гудела и жужжала соковыжималка. Взгляд Шона был отсутствующим, как у лунатика.
– Вы замечательно держались.
– Я облажался.
– Чепуха! Если бы вы говорили как по писаному, без сучка без задоринки, это было бы провалом. Вы побывали в аду и сумели выжить.
– Я перед Томом облажался!
Соубридж примирительно поднял руки, как бы показывая, что все понимает. Он открыл пакетик арахиса и какое-то время жевал его в задумчивом молчании, а затем окликнул бармена:
– Как считаете, найдется, чем прикурить совсем маленькую сигарку?
– На улице, – сказал бармен невозмутимо. – Вы из суда?
– Так вы в курсе? – Соубридж чуть подпустил дружелюбия в голос, просто на всякий случай.
– Знаком с семьей. Я знал Тома.
Шон поднял взгляд:
– Вы дружили?
– Играли с ним в крикет в деревне, когда он приезжал.
Шон уставился на него:
– Вы несли гроб.
– Верно. – Бармен взглянул на него. – Я вас тоже помню.
Шон протянул руку:
– Шон Каусон.
– Да, я знаю. – Бармен на миг замялся, прежде чем пожать ему руку. – Джон Бернэм.
– Ужасная трагедия, – сказал Соубридж, поднимаясь.
Но Шон продолжал сидеть.
– Я не сумел спасти его.
– Ничего не могу сказать по этому поводу. Ты неважно выглядишь, приятель.
– Он держится исключительно хорошо, и мы почти на финишной прямой. – Соубридж похлопал Шона по руке и направился к выходу. – Всего наилучшего, – бросил он бармену. – Уверен, мы еще заглянем.
На улице, отойдя на безопасное расстояние, он остановился и сказал:
– Важно, чтобы вы усвоили: сдержанность – это, несомненно, важнейшее качество, присущее героям. А теперь вполне серьезно. Абсолютно никаких in vino veritas[47] ни с кем, прошу вас, включая меня.
– Я и не думал.
– Никто не думает.
Они шли до «Белого медведя» молча. Шон переоделся и, не проверив ни телефон, ни почту, спустился в ресторан, где поел до того, как появился Соубридж. Им обоим хотелось пообедать в одиночку. Потом Шон поднялся к себе в номер, включил телевизор и стал пить водку, пока не отрубился.