– Бродяги? Кто они вообще такие? Почему ты их так назвала?
– Бродягой называют этого оборванца, их главного, его компашку – бродягами. Их четверо. Все работают на территории института. Учатся тут неподалеку в государственном строительном колледже. Короче, будущие маляры. – Вера морщится. – Их отец сюда устроил. Живут в общаге для персонала. Вечером учатся. Не знаю, что это был за жест доброй воли от папы, но мне не нравится, что они здесь.
– Кажется, женская часть универа с тобой не согласна. – Я смеюсь, а Вера нет.
– Только идиотки вешаются на этот сброд. Это, наверное, прикольно, острые ощущения в духе любовных романов про плохих парней, но ни к чему хорошему не приведет. Не приближайся к нему, ясно?
– Куда уж мне. – Я отворачиваюсь.
Вера хмуро на меня смотрит, потом качает головой.
– Он разобьет тебе сердце. Вот что произойдет.
– Вер…
– Я не собираюсь потом тебе сопли вытирать. Надеюсь, однажды ты найдешь себе нормального парня, кого-то вроде моего Антона, – умного, из хорошей семьи. Точно не оборванца-маляра.
Всю оставшуюся дорогу я слушаю про успехи Антона и про то, что у Веры что-то не получилось, а он смог, и как он смеялся, какая она дурочка, и как это было мило. И ей нравится, что с ним можно быть слабой и глупой, что он все решит и придумает, и скоро он уедет, а потом они поженятся. Что Вера за Антоном как за каменной стеной и так далее. И так далее. И так далее.
Четвертая глава
– ФИЗКУЛЬТУРА НА УЛИЦЕ? – Соня, наша староста, смотрит на меня с неодобрением, потом пожимает плечами и вручает фирменную форму по списку.
В школе я почти всегда пропускала физкультуру, принося справку, что занимаюсь в классе йоги, но тут такое не работает, если только не вступишь в какое-нибудь спортивное сообщество. Вера занимается гимнастикой, Антон в сборной по баскетболу. А я ни в чем особенно не сильна.
Голые ноги, кроссовки, волосы, собранные в высокий хвост, – практически противоестественное состояние. Уверена, что Фанни Прайс[7] или Лиззи Беннет ни за что не вышли бы в таком виде на всеобщее обозрение. Я вовсе не стесняюсь себя, просто куда больше себе нравлюсь в платьях, нежели в шортах.
– Ой, ой, ой, он без майки!
В раздевалке начинается галдеж, и девчонки по одной покидают ее.
Я же, как вампир, опасающийся выйти на свет, делаю вдох-выдох, шаг и, наконец, открываю глаза.
– Ты странная, – комментирует стоящая рядом Соня.
– Я в курсе, – вздыхаю я.
– Ты Лида, да? Бывшая Бродяги?
– Что?
– Ну типа говорят, ты с ним мутила перед первым курсом, а потом он тебя кинул.
– Ты о чем вообще?
– Не о чем, а о ком. – Соня кивает на лужайку за стадионом, и я понимаю, кто там без майки. Бродяга Артем ходит туда-обратно по газону, катит перед собой косилку. Сегодня явно не сентябрьская погода, жуткая жара, и он без майки, она заткнута за пояс рабочих штанов и болтается до колен.
Девчонки просто прилепились к сетке, окружающей стадион, как дикие обезьяны, увидевшие пачку «Читос» по ту сторону клетки.
– Как думаете, если кинуть ему бутылку воды и тыщу, он согласится облиться на камеру? Я бы сделала замедленную съемку, – хихикает одна из моих одногруппниц. Они к нему относятся как к манекену, выставленному на витрине. Даже жутко становится.
– Девочки! На поле!
Преподавательница расставляет нас по местам и мою просьбу о скамейке запасных не слышит, на что я, впрочем, и не рассчитывала. Всего в группе двенадцать девочек, в баскетбол играют шесть на шесть.
– Я не умею играть, – пищу я напоследок, но слышу только «Вы все так говорите».
Игра действительно не идет. На стороне противника три агрессивных игрока, явно имеющих баскетбольное прошлое, на нашей стороне шесть калек, из которых как минимум четыре не сводят глаз с газонокосильщика, который пританцовывает, заткнув уши наушниками.
– Повнимательнее, девочки! – рявкает на нас преподавательница, все тут же отворачиваются от Артема.
– Это тирания, – шепчет мне безымянная одногруппница. – Он только остановил косилку, чтобы попить, я сфоткать хотела.
– Ой, смотрите, смотрите, кто там?
Что?
И я наконец поддаюсь крикам одногруппниц и всеобщему ажиотажу. Артем смотрит на меня, застыв посреди газона с бутылкой в руке. Его глаза полны ужаса, он набирает в грудь воздух, но, разумеется, не успевает ничего прокричать. В следующий миг из моих глаз летят искры, перехватывает дыхание. От макушки до пяток разливается жгучая боль, и, кажется, я слышу хруст, который не должно издавать мое тело.
– Звонцова! – вопит кто-то.