— Ты лжец и чудовище! — задохнулась от возмущения вдова.
— Пусть! Но у тебя-то еще осталось твое доброе имя. Береги же его хотя бы ради своего сына. И когда я узнаю, что молодая вдова недолго мерзла в своей одинокой постели, — аминь скажу я от чистого сердца.
Он повернулся и, негромко насвистывая, пошел прочь. Кристина смотрела ему вслед, сжимая и разжимая кулаки.
— Погоди у меня! — прошипела она сквозь сцепленные зубы. — Я найду, как поквитаться с тобой!
Глава 13
При расставании Артур сказал Милдрэд, что уедет на неделю, но постарается вернуться ко дню Святого Иоанна Крестителя[73]. Постарается… А ей хотелось, чтобы его слова были как клятва! Но в Артуре чувствовалась независимость, и Милдрэд не осмелилась настаивать — просто ждала его. И чем бы она ни занималась — молилась ли в часовне, пела канты во время службы, работала над рукописью, — ее не отпускало странное состояние: не то лихорадочное нетерпение, не то опустошающая печаль.
Многие обратили внимание на отстраненное поведение обычно общительной и веселой леди Мареско. А еще все заметили, что настоятельница неожиданно стала куда приветливее со своей родственницей. Ранее преподобная Бенедикта едва замечала девушку, а тут то и дело заходила проверить, как у той идет работа в скриптории, расспрашивала о ее землях и замках, а порой приглашала прогуляться в саду монастыря, и пока иные воспитанницы беспечно бегали и играли в отведенное для отдыха время, настоятельница беседовала с Милдрэд, причем разговоры их непременно сводились к Артуру. Аббатиса сама заговаривала о нем, но Милдрэд внимала каждому слову и жадно слушала, каким сорванцом он был в детстве, какими способностями отличался, выделяясь среди других воспитанников монастыря, как смело отправился в мир, но всегда возвращался в Шрусбери, ибо здесь его ждала не только покровительница Бенедикта: почти все тут знали, любили и радовались его приезду.
Однажды аббатиса спросила у девушки, как долго та намерена пребывать в монастыре Девы Марии.
— Было решено, что я поживу тут, пока мой отец в отъезде. Он отбыл примерно на полгода, и думаю, в начале осени вернется в Англию. Однако прежде ему нужно будет отчитаться перед тамплиерами, а уж потом ехать за мной в Шрусбери.
— Вот как? Я буду рада встретиться с дорогим родичем, — ответила Бенедикта и осторожно спросила: — Думаю, до приезда Эдгара Армстронга вопрос о вашей помолвке с графом Херефордским остается открытым? Да и самому графу сейчас, когда он схлестнулся с Юстасом Блуаским, не до устройства семейных дел.
Упоминание о войне было существенным. Об этом постоянно говорили, к тому же уже сейчас в Шрусбери стекалось немало беженцев из графств, где передвигались огромные армии и солдаты обирали местных жителей. Да и в самом Шрусбери ощущалась подготовка к важным событиям — заготавливались впрок продукты, пополнялись запасы дротиков и стрел, откладывались куски шерстяных одеял и бутыли уксуса на случай пожара. Немногим более десяти лет назад Шрусбери пережил осаду, те события были еще свежи в памяти, и люди жарко молились, чтобы на этот раз все обошлось.
Однако перед самым днем Святого Иоанна, или, по старинке, праздником Середины Лета, эти страхи словно отошли на задний план.
Аббатиса Бенедикта пообещала взять на праздник всех воспитанниц, и вечером в дортуаре царило оживление. Девушки рылись в сундуках, приводили в порядок наряды, умащивали волосы, чтобы затем завить их в локоны. Не имевшая нарядных одежд Аха донимала тех, кто мог с ней поделиться, уверяя, что до принятия пострига ей разрешено франтить и плясать, как и любой из них. А уж плясать джигу она умеет, как никто иной!
— А что это за танец — джига? — спросила Милдрэд. — В наших краях о таком и не слышали.
— Еще бы! — хихикнула Аха. — Станут у вас на болотах плясать джигу. Того и гляди провалишься в топь.
— Много ты знаешь о моих краях, — щелкнула ее по носу Милдрэд. — Ты с детства живешь в монастыре, успела поплясать джигу до пострига, но не удосужилась даже выучить, какие графства граничат с Шропширом.
— Больно надо! Я ведь не собираюсь разъезжать, как иная леди с болот, которая и джигу танцевать не умеет!
— Не обращай внимания, — примирительно сказала Тильда, любуясь шелковой подбивкой навесных рукавов своего фиолетового бархатного блио. — Говорят, что в старину джигу плясали только ирландцы за морем, и лишь недавно ее научились танцевать у нас. Ведь это несложно. Были бы силы. И еще грудь следует туго перетянуть. А иначе… — она помедлила, подбирая слова, но тут опять вмешалась вездесущая Аха: