По окончании дня воспитанницы собирались в дортуаре[64] — красивой большой комнате в одном из окружавших внутренний двор строений. Им приносили теплую воду для омовения: мылись тут каждый день, а в субботу было полное купание с мытьем головы. Потом девушки и девочки укладывались каждая в свою постель. У них были удобные чистые кровати, с подушками, набитыми овечьей шерстью, и одинаковыми плотными одеялами. Кровати отделялись друг от друга занавесками, и девушки, если не спали, отодвигали их, чтобы поболтать. У каждой в изножье кровати стоял небольшой сундучок, где они хранили личные вещи, а в изголовье на стене висело скромное распятие и листик с молитвой.
Для присмотра за ними в дортуаре ночевали две монахини-наставницы. Но они были не слишком строгими и зачастую не мешали девушкам болтать потихоньку. В первое время Милдрэд много приходилось рассказывать о себе, ведь тут никто не бывал в Восточной Англии, никто не проделал столь долгий путь, да и послушать о праздновании Пасхи в богатом Винчестере всем было интересно. Но Милдрэд говорила обо всем осторожно и старалась поскорее перейти к расспросам. Многие девушки были отправлены сюда лишь на обучение, другие однажды примут постриг, а такие, как Тильда ле Мешен и Филиппа де Кандос, просто ожидали, когда за ними пришлют, чтобы выдать замуж. Причем если свадьба Филиппы была не за горами, то красавица Тильда ждала своего венчания уже лет семь. Сия знатная девица вообще была до странности спокойной. Рослая, статная, старше прочих воспитанниц, — ей уже сравнялось двадцать один, — она вечно была погружена в полудрему. Порой она машинально оглаживала свои черные толстые косы, но ее бледное личико оставалось безучастным, а карие томные глаза как будто смотрели куда-то внутрь. Немудрено, что шустрой Ахе так легко удавалось ею руководить. Но в основном здесь подобралась довольно приятная компания. Когда женщинам не приходится соперничать за внимание мужчин, они хорошо ладят между собой, и даже хитрющая Аха могла быть очень мила и всегда охотно нянчилась с малышками.
В этой обители Милдрэд узнала много лестного о предназначенном ей в женихи графе Херефорде. Ей приятно было услышать, что он и благороден, и хорош собой, и милостив к своим вассалам. Поэтому, когда настоятельница Бенедикта наконец-то вызвала ее и сообщила, что отправляет письмо в Гронвуд, Милдрэд тоже написала матери записку, сообщив о своем согласии на предполагаемый брак.
Настоятельница имела право читать переписку воспитанниц и, ознакомившись с письмом, спросила:
— Вы понимаете, дитя, что подобный брачный союз налагает на вас определенные обязательства?
— А вас не устраивает выбранный для меня королевой жених?
Бенедикта пожала плечами.
— Не мне решать. Но я хочу, чтобы вы знали: граф Херефордский — один из вождей оппозиции. Это будет очень значительный союз… и довольно странный, учитывая, что ваша семья всегда поддерживала Стефана.
— Но ведь ради этого и заключается данный брак: недруг короля будет знать, что предлагают ему с моей рукой, станет считаться с родней будущей жены и ее политическими устремлениями.
Бенедикта ничего не ответила и отпустила Милдрэд.
Чем больше аббатиса присматривалась к своей юной родственнице, тем больше недоумевала: зачем ее прислали? В ее лице настоятельница впервые столкнулась с тем, что значит единственное дитя в семье. Дочери Эдгара и Гиты нечего было делать на уроках, где воспитанницы учились читать и зубрили латынь: она так хорошо все это знала, что сама могла бы учить других. Так же мало она нуждалась и в наставлениях по ведению хозяйства — она знала, как варить мыло, сервировать стол и рассаживать гостей на пиру в соответствии с их званием и положением. Она хорошо представляла, как распределять обязанности между челядью, что закупать в городе, а что производить в домашнем хозяйстве. Хорошие манеры и умение поддерживать непринужденную беседу также не составляли для нее трудности, и если девушка откровенно не скучала на уроках, то порой могла дать подсказку даже самим обучавшим будущих леди монахиням. В итоге, когда сестра Иеронима намекнула, что Милдрэд была бы полезна ей при переписывании книг, мать Бенедикта предпочла уступить.
— Только не считай, что так скоро смогла выбиться в любимчики, — строго заметила она Милдрэд.
По личику девушки трудно было понять, о чем она думает. То улыбчивая и приветливая, она могла надолго замкнуться в себе, любила бывать в уединении. Бенедикта считала, что Милдрэд обдумывает предстоящую ей брачную партию — о чем еще размышлять юной леди, почти невесте? И в чем-то она не ошибалась. Милдрэд и впрямь думала о графе Херефорде, но не столько как о человеке, сколько как о политической силе, способной оградить ее от внимания принца Юстаса. Ибо она еще не изжила свой страх перед королевским сыном.