— Чего ты на меня тянешь? — огрызнулся он. — Оттяни собаку за хуй.
Видно было, что Мироед, хотя и храбрится, но в себе, внутренне, трусит. Это подтвердили его слова:
— Чо, думаете, кодлой припёрлись, дак и отметелите меня? У меня тоже пацаны есть. Пять во таких пердильников. Шесть даже. Они из вас каклету сделают, поняли?
— Никакой кодлы у нас нет, — сказал Юрка. — Мы просто друзья.
— И никто не собирается тебя канителить,[219] — добавил я. — Мы же не хулиганы.
Но Толька не поверил нам и опустил руку в карман широченных, в крупную клетку, чёрно-жёлтых американских брюк — «дружеская» помощь бедным советским людям поношенным барахлом — и побренчал горстью мелочи. Мы знали, что у него имеется тяжёлый медный «екатерининский» пятак, используемый как бита для игры в чику. Его-то он, видимо, и зажал на всякий случай в кулак.
— Ты ещё и наглый обманщик. Кого обдуриваешь? Своих товарищей, — сказал я уверенно.
— Каво я объебал? Каво? — взъерошился Толька. — Покажи, каво я объебал?
Матерной бранью Толька ясно подражал «кирюхам» старшего брата, отбывавшего очередной исправительный срок, как всегда, за карманную кражу. Боря Рваная Морда стал «щипачом» после того, как его выгнал из дома отец, отдубасив тростью, застав его и соседских девчонок на своей терраске, мирно беседующих и щёлкающих семя подсолнечника. Шестнадцатилетний парень не выдержал публичного оскорбления. Дальнейшая жизнь его прошла в тюрьмах и концлагерях.
Матерщинничая, Толька, видимо, мнил из себя тёртого «блатаря», хотя был старше меня лишь на год и ещё не имел судимости, чтобы гордиться своей принадлежностью к преступному миру.
— Хотя бы Бобыля, — прямо заявил я.
— Он сам играть навялился,[220] — попытался оправдаться Толька.
— Не ври! Как тебе не стыдно, Мироед? Голодом оставляешь пацанов. На крючок цепляешь!
— Да пошёл ты на хер! Выискался — учитель! Проповедь читать вздумал, ха! Да я насрал на твои проповеди. Усёк? Обмануть можно только дурака. А дурак для того и родился, чтобы его обдуривать. Знаешь правило: не разевай хлебальник?
— Нахватался у блатных подлых «правил». И с нами обращаешься как те мошенники и воры с фраерами, со всеми теми, кто не ворует и не обманывает. А если тебя обдурят? Или обыграют? Тебе понравится?
— Меня не обыграют. И не обдурят. Я умный.
— Не умный ты, а нечестный. Ты, что, подлость от ума не отличаешь?
Мироед потому промолчал, наверное, что и в самом деле не знал этой разницы, поэтому и осклабился.
— А насчёт твоего хвастовства, что тебя никто не обыграет, так ты просто трепач. Я тебе это докажу. Сейчас. Или забздил?[221]
— Не ты ли хотишь меня обставить?
— Ну хотя бы.
— Во что? В буру?[222] В очко? В рамс?[223] Или в чику?[224] Может, в жёстку?[225]
— Начнём с жёстки.
— Да я ж тебя голого по улице пущу. Ты не забывай, что игра — только под интерес!
— Посмотрим, кто голым по Свободе побежит. Ты лучше скажи: вкусная была каша?
— Какая на хер каша? Чо ты буровишь, Ризан?
— Та, что в четэзэвской столовой срубал. На халяву.
— А я её не рубал, кирзуху. Я талон толкнул. А на гроши «тянучек» купил.
— Ну и как? Вкусные, небось, конфетки?
— Хули базарить! Молошные и ванильныя. Завидно?
— Никогда никому не завидую. И тебе не советую.
— Не свисти.[226] Завидки берут. Все завидуют.
— Ты за всех не выступай. При свидетелях условимся: не хлыздить.[227] Ставлю книгу. С картинками.
— А про што книга? Может, локшовая.[228] Сколько стоит?
— Локшовая? Позырь: про крокодилов и удавов. Слышал про мадагаскарских питонов? А про аллигаторов? А кричишь[229] — локшовая…
— Сколь стоит?
— Не торгую книгами. Но дорого, это точно. Магазинная — двадцать пять хрустов.[230]
— Червонец — идёт? За червонец на бану[231] такую толстую возьмут. Я её завтра же толкну.[232]
— А ты что ставишь?
Мироед, явно кому-то подражая, небрежно вынул из нагрудного кармашка рубахи рулончик засаленных рублёвок, отсчитал и бросил на крышку «Жизни животных» десять.
Толька метнул пятак и угадал: орёл. Он напинал сто двадцать и на последок лихо засветил жёстку выше тополя.
— Нахавался?[233] — с издёвкой спросил он. — Каши с хером собачьим.
Я, не отвечая, принялся за дело. Набил сто пятьдесят и, не останавливаясь, задал тот же впорос.
225
Игра в жёстку — подбрасывание жёстки многократно. Касание её земли считается концом партии и сравнения партнёрами своих результатов.