Удостоверение давало мне силы надеяться выстоять в нелёгкой борьбе за существование, правду и справедливость. Работая на смолинском заводе, я убедился: противоборство между Добром и Злом не завершилось, во что я верил в детстве, что после Победы в Великой Отечественной войне жизнь сказочно преобразится. Воочию убедился: жестокая борьба за кусок хлеба продолжается, и мне придётся принять участие в ней и далее, на какой стороне — понятно. Так мне, по крайней мере, тогда виделось.
Почему-то в те дни меня посетила мысль, да и не только меня, но и других отрядников, что нами пройден уже больший участок наших жизней, ведь у детдомовцев короткий путь существования, как ни вертись и ни крутись. А мне в то же время верилось: впереди ещё уйма лет. И необходимо лишь верно их истратить. Жизнь надо уже сейчас активно осваивать. Чтобы испытать и выдержать всё, чтобы сделать её интереснее, полезнее для общества, достойной настоящего человека, чтобы хоть на миллиметр приблизить, превратить в реальность мечту многих, в том числе моего любимого героя, Павла Корчагина. Этот момент я осознал как настоящее моё достигнутое, наконец-то окончательное взросление и самостоятельность. Но разобраться до конца, что же на самом деле происходит объективно вокруг нас, я ещё был не в состоянии. Пытался увидеть себя со стороны, без самообмана.
Оставшись наедине с Колей, я расхрабрился и спросил его:
— Коль! Только это между нами. Скажи честно: правда то, что пацаны о детдомах и колониях для малолеток рассказывают?
— Бывает и хуже. Но и трёкают[451] тоже. По-разному бывает. Кому как пофартит. А ково и жареный петух в жопу клюнет.
— Тебе — верю. Но что про Атлян[452] рассказал Витька, это же фашизм!
— А как хошь, так и понимай. Я лично в Атляне не был, бох миловал. Так что не знаю, кто кого там ебёт и чем погоняет. Но как о лагере, хуёвая о нём слава идёт. Одно слово — сучий.
— Генка пуще смерти боялся в него загреметь. Говорил: живым оттуда не выйти. Или там начисто дрынами забьют, или после за то, что там отволок ходку, — блатные зарежут.
— Твой Сапог, Юра, подлянку мне захерачил…
— Да не серчай ты на него, Коль. Несчастный уличный мальчишка. Всю жизнь голодный. Безотцовщина. Отец с войны вернулся — года не протянул. Всё пропил. И умер. В канаве напротив пивнушки. Мать, тётя Паня, начисто спилась. Бардак в квартире устроила. Какие-то лагерные подонки у неё денно и нощно тусовались, пили. Вовку, брата Генкина, старшего, изнасиловали. На Генку посягали. Но он отбился. Поэтому и на завод упросил тебя устроить. Чтобы где-то жить. Хоть под какой-то защитой. Тётя Паня подвал свой цыганскому табору продала. Вернее, пропила.
— А чево же он, мудило,[453] от совета все скрыл? А опосля вобще чухнул?[454]
— Коля, кому охота о себе и своих друзьях этакое-такое выкладывать?
— А я почему за нево должон шишки получать?
— Ты уж его прости, Коль. Сам понимаешь, что пацана ждёт. «Дорога дальняя, казённый дом»…[455] Запутался мальчишка. А так он добрый…
— Да и хрен с ним. Добрый! В другой раз будет умнее…
— Другого раза у него может не быть. Тебе-то известно: стóит лишь забуриться, а дальше… Ты это лучше меня знаешь. С Генкой что-то мы все проморгали. Ему не уделяли внимания. Не пытались помочь, пока было ещё не поздно.
— Это всё трепатня… Тары-бары. Каждый должон кумекать своей черепушкой. Я лично никакой своей вины за этого Генку не чувствую… Он твой кореш.
— Я и считаю себя виноватым…
— Это — твоё личное дело, — закончил разговор Шило.
После я ещё долго обмозговывал нашу беседу с Колей — Генкино будущее беспокоило. Не хотелось, чтобы он угодил в страшную колонию, где бывшие воры и грабители, перевоспитанные в «сук», измесили бы бедного пацанишку дубинками до полусмерти, покалечили на всю жизнь или совсем лишили её.[456]
Мне же всё-таки удалось преодолеть ту невидимую черту, что теперь разделяла меня с семьёй после ухода из дома. Смирился. Лишь мысли о страданиях мамы, о беспросветном её существовании ради сладкой жизни отца да забот о Стаське иногда всерьёз беспокоили меня. Но ведь она сама согласилась на такую жизнь. Хоть я-то теперь не отягощаю «заведённую, как белкино колесо» её домашнюю каторгу.
Чего опасаюсь по-настоящему, так неожиданного её прихода на завод: не хотел, очень не хотел, чтобы она всё увидела своими глазами, — как мы живём. Да ещё если с воспетом затеет разговор по душам… И мне позор на весь отряд: мамкин сынок! Припёрлась с «ревизией»…
452
Трудовая воспитательная колония для несовершеннолетних правонарушителей. Название посёлка, где находится это учреждение, искажено. Правильное название — Адлян. Колония прославилась, судя по свидетельствам побывавших в ней, своими жестокими методами «воспитания», пытками наподобие фашистских. Цель же всех способов насилия, которым подвергали колонистов, была прекрасной — перевоспитать, чтобы они стали честными и трудолюбивыми членами коммунистического общества.
453
Мудило (мудак) — ругань. От слова «муди» — яички в мошонке мужского полового органа (просторечие).
455
В мае две тысячи девятого года центральное телевидение сообщило, что лишь один из десяти воспитанников детских домов становится законопослушным членом общества. А остальные девять? Нетрудно догадаться, какая дорога их ждёт и куда ведёт, — это путь преступлений, и ведёт он в мясорубку тюрем и концлагерей. Что же это у нас за «воспитательная система» такая?
456
В пятьдесят четвёртом году, работая в лагерной медсанчасти города Ангарска Иркутской области (я исполнял обязанности фельдшера), сам видел: к нам на приём пришёл молодой блатной, у которого был весьма болезненный вид, он еле передвигался. Доктор Степан Иванович Помазкин, хирург с фронтовым стажем, осмотрел его, дал какие-то таблетки, а после ухода пациента объявил: отбиты внутренние органы. Зек на повторном приёме признался, что искалечили его «суки» в Адляне. Похоже, говорил он правду. Выжил, резюмировал Степан Иванович, чудом. Но остались ему считанные дни. Помазкин в диагнозах редко ошибался. (1980 год.)