Как она ликовала, когда, завернув ловко руки назад, меня обыскивал напарник цыганистого, а после и сам «цыган», пытаясь обнаружить огнестрельное оружие.
— Вы не имеете права, — прохрипел я.
— Мы на всё имеем право, — пробасил цыганистый, обшаривая карманы, и даже половой член пощупал.
Шагая за цыганистым, я мечтал лишь о том, чтобы нам навстречу не попалась Мила. Или не увидела всю эту позорную сцену из окна.
— Стой! — скомандовал старший (я почему-то решил, что он главный) и повернулся ко мне.
Я повиновался.
— Иди высрись и поссы. В отделе с тобой некогда будет валандаться, — приказал он.
— Чтобы не обоссался в камере, — ухмыльнувшись, добавил напарник. — А то ещё уделаешься…
Вот почему они остановили меня напротив сортира.
— Значит, долго будут держать, — подумал я, заходя в одну из двух кабин. — Предусмотрительные…
— Дверь не закрывай! — крикнул «старший», но я уже накинул крючок.
Почти в тот же миг сильный рывок широко распахнул дощатую дверь.
— Сказано тебе: не закрывайся! Садись, штоб нам видно было, чем ты занимашься. Римень выдерни совсем! Дай ево сюды!
«Олухи какие-то деревенские, — негодовал я про себя. — Обращаются, как со скотиной…»
— Снимай-снимай! Што ты, как невинная девица, — насмешничал напарник «старшо́го».
— Ну, чево ломасся? — угрожающе прикрикнул сам «старшой».
Меня удивило сходство хамского тона и самих выражений этих представителей закона и вчерашних Серёгиных уговоров.
— Отдайте! Мне его отец подарил, когда с фронта пришёл. Я и так никуда не убегу…
— Не разговаривать! Делай, што говорят, — рассвирепел «старшой». — Садись срать!
Я выпрыгнул из кабины, но меня сразу схватили за руки, и штаны, вернее суконные «трофейные» отцовские галифе, которые упали ниже колен. Должно быть, вся эта сцена возле сортира выглядела со стороны очень комично: двое здоровенных мужиков стиснули парня со спущенными галифе. Ох и хохотала, наверное, тётя Таня, уткнувшись в окно и наблюдая за нами.
— Отпустите! — орал я, дёргаясь в железных объятиях сыщиков.
— Садись! Мы скажем, когда тебе с толчка[538] встать, — уже не столь грозно приказал напарник цыганистого.
— Чего вы ко мне пристали? Что вам от меня нужно? — почти закричал я.
И в этот момент, именно в это мгновение, случилось самое постыдное событие в моей жизни. Чего пуще всего боялся: по тропинке шла Мила…
Я попытался запахнуться в чёрный фэзэушный бушлат. Хотя она не посмотрела в нашу сторону, глядя себе под ноги, но мне подумалось, уверен был, что она видит, может видеть меня боковым зрением. Провалиться бы в выгребную яму и утонуть в ней, умереть, исчезнуть, но только не предстать перед ней в подобном виде!
Словно молния пронзила меня от макушки до пяток. Наверное, я потерял бы сознание, если б не упёрся свободной рукой в стенку, падая в объятия моих «ангелов-хранителей». Со мной творилось что-то ранее не происходившее…
— Чиво с тобой? С похмелья, што ли, на ногах не держисся? — обратил внимание «старшой».
«Гады! Гады! Они издеваются надо мной!» — сверлила меня единственная мысль. Обида переполнила всё моё существо.
Броситься на этого чернявого изувера, пусть лучше пристрелят! Чем терпеть такое кощунство! Позор на всю жизнь! Как после этого жить? Людям в глаза смотреть? Но я осознал: и сдвинуться не смогу с места.
— Отдайте, пожалуйста, мой ремень! Без него галифе не держатся. Что ж вы меня перед всеми позорите?
Слёзы заполнили мои глаза. Голос срывался.
— Рассапливился! Бушлат расстигни и штаны хватай обоими руками. За ошкур. Понял?
Более изощрённого издевательства за всю мою жизнь я не испытывал никогда.
Подкатило к горлу. Этого лишь не хватало!
— Холодно ведь… — вымолвил я срывающимся дрожащим голосом. — Отдайте ремень! — отчаянно выкрикнул я.
— Не думай совершить побег! Я стреляю без промахов. Холодна? В отделе милиции тебя «согреем». У нас тама жарка, — насмешливо поддержал предполагаемого мною «старшого» напарник.